Рассказы и стихи

Это был организатор фестиваля Чебоксаров. – Извини, что не встретил, дел по горло. Хранишь ли ты заветы Де-Голлевой? Чтишь ли их? – вдруг и строго вопросил он.

– Само собой. Так это ты придумал ее изречения по стенам развесить?

– А то кто же? Ладно, мне недосуг. – Чебоксаров с отвращением покосился на бутылку водки. – Нормально устроился? Скажи только, как тебя зовут по-настоящему, да я пойду, мне еще с киношниками по телефону договариваться.

– Никанор.

– Тьфу, что за имечко! Лучше никому не говори, а я уж буду молчать.

Он тепло кивнул Аделаиде и пропал, оставив Улина в одиночестве. Тот вернулся к рукописи погибшего литератора.

«…Предков убиваю», – шевелилась в его голове мысль, когда он наметил первый бугорок на обоях – там любили проводить минуты отдыха насосавшиеся человечьей крови насекомые. Занеся руку с молотком, он опустил тяжелый металл на выбранное место. Из-за края обоев вверх брызнула неожиданно густая струя крови, будто лопнул не клоп, а что-то намного более значительное по размерам.

Несколько густых, вязких капель попало ему на тыльную сторону ладони. Влад вздрогнул и выронил молоток, с мягким стуком упавший на одеяло. Багровые кляксы на коже стали медленно шириться и расползаться, сливаясь по цвету с проступившей мышечной тканью человека…»

– Что читаешь? – спросил его веселый голос, в обладателе которого Улин узнал корреспондента центрального журнала «Мистику и ужасы – в жизнь!» Педерсена. Тот постоянно разъезжал по разного рода конвентам и даже один раз выступал в телевизионной передаче «Судьба замечательных литераторов и критиков» по поводу юбилея Де-Голлевой.

Педерсен шлепнулся на стул и призвал Аделаиду.

– Жбан квасу, – сказал он ей. Через минуту он уже отхлебывал из огромной кружки свой любимый напиток.

Улин рассеянно молчал, не рискуя вернуться к тексту Печорского – очень уж тот был неподходящим для вечернего чтения.

– Уф! Слушай, а как твое «Ник.» расшифровывается? – Педерсен оторвался от «жбана», его круглая скандинавская физиономия напряженно застыла в ожидании откровения.

Его белые волосы также замерли и не трепыхались, хоть и торчали хохолком словно у заправского панка.

– Никомед, – признался Улин.

– Эвон как!

Педерсен, влюбленный в Россию, стремился уснащать свою речь традиционными «народными» оборотами и словечками.

– С виду русский, а имя какое-то… греческое, что ли? – неодобрительно высказался Педерсен. – Правильно скрываешь, я бы тоже так поступил.