Среди пуль

 – Судьба все-таки подарила мне случай отплатить тебе благодарностью… Смотри-ка!

В отделении бумажника виднелась стопка фотографий. Каретный зацепил одну, вытянул, положил на стойку бара между двух мокрых рюмок. Разводы света, пройдя сквозь мокрое стекло, падали на фотографию. Белосельцев рассматривал снимок, плохо понимая, откуда могло взяться это изображение. На фотографии был он сам, Белосельцев, рассеянно стоящий на краю тротуара, рядом с корпусом джипа. Размытый в движении бампер другой машины туманил край фотографии.

– Это что? – изумился Белосельцев.

– Еще смотри.

Новый снимок лег перед ним в водянистое пятно света, и опять на нем был Белосельцев, в броске, открывающий дверь джипа. Он оглядывался перекошенным лицом с уродливо открытым ртом. И во всей его позе был страх, нелепый выверт тела и одновременно звериная цепкость.

– Это кто же снимал? – Белосельцев изумленно узнавал себя в тот недавний вечер на Пушкинской площади, когда из проезжавшей машины расстреляли джип и Белосельцев, повинуясь рефлексу, спас хозяина джипа, толстенького кавказца, плюхнул на сиденье и ушел от погони, петляя по переулкам.

 – Кто снимал?

Сквозь сладость и хмель – мгновенный толчок тревоги, предчувствие близкой опасности. На стойке бара лежали фотографии, фиксирующие террористический акт. Был запечатлен он, Белосельцев, расчлененный на кадры его бросок, его конвульсия, когда, прижавшись к рулю, уклоняясь от очереди, толкнул он машину вперед, и сзади, круглая, как мяч, бритая наголо, крутилась голова азербайджанца, то ли Акифа, то ли Сакита, чья визитная карточка, невостребованная, валялась где-то в кармане.

– Тебя могли убить, – продолжал Каретный, собирая фотографии, складывая их аккуратно в бумажник. – Я успел тебя узнать, остановил стрельбу. Прекратил преследование. Еще сомневался – ты, не ты? А потом проявили контрольную пленку – ты! Так что, если угодно, мы с тобой квиты и за Герат, и за Лашкаргах.

– Что это было? Почему стреляли? – спросил Белосельцев, но вопрос, который мучил его, заключался в другом.

Поле опасности расширялось, делало четкими, словно вырезанными, кромки предметов – стойки бара, чеканки на стенах, оконца с мокрыми тополями, бумажника в руках загорелого, сидящего перед ним человека. Вопрос, который мучил его, заключался в том, как объяснить их теперешнюю, казавшуюся случайной встречу. Тот грациозный небрежный жест, которым Каретный стряхивал капли с зонта. Его изумление и неподдельную радость. Значит, встреча была неслучайная.