Четыре сборника

Может, евнухов души дряхлее,

может, русская крыша течет,—

но шикарный министр шалеет,

из предсмертия выжав полет.

И вазир завершает вояжи.

Шевелит персиянка чадрой:

на мешках подставною поклажей —

Грибоед, награжденный арбой.

1968

* * *

Дипломаты,

искусники жеста,

кустари государственных склок!

Интриганов

дворцовое детство

посолиднело в ранге послов.

Задний ум бескорыстно отточен.

Профанация, торг, лабиринт.

Чтобы вдруг договорную строчку,

огорошив, пустить напрямик.

И расклеена суша по мере,

и меняются пункты, скользя,

и, клянусь этикетом, – пустяк

все усобицы всей нашей эры.

1968

Мария Стюарт

Хранит Шотландия в летах

одну губительную гонку,

ведь королева амазонкой

там становилась иногда.

Так суженых пересекла,

что бились ангелы о плечи

и зори пятились навстречу

ночам, обратно в черный зал…

Ах, почему удалена

от нас та чудная эпоха,

где прямо с царственного моха

влетали жены в стремена.

А серенады забредали

на королевские дворы,

чтобы раскладывать костры

у даже высочайших спален.

1968

* * *

Узор как именно исход,

где просветление – проблема.

Окольно принимает тема

декоративный оборот.

Уверованно жду запястья.

Какой отчетливой каймой

минуют комнату,

ниспосланы рукой,

и космы холода

и облачные части.

Обособленно проплывут,

колебля вертикальный полог,

предметы, признаки минут,

в них неминуемо потонут.

И сами комнатные длины

редеют до размеров губ…

Солдатики из пластилина

мое запястье стерегут.

1966

Путь зари

Вместе и порознь

А, может, искони уж так заведено —

тепло всеобщее возделывать раздельно

и быть застрельщиком тех вековечных трелей

про всё, что есть вокруг и как всё быть должно.

* * *

Пусть род людской мне кров не предоставит

и милость женская прольется на других —

горьки куски мои, давно уже горьки,

ведь я – сиюминутный Каин,

а братья – окружение мое,

а братья – те, в упор кого не вижу,

как смею пред собой глядеть и выше

взор возводить на Богово жилье.

Не ведаю народа своего

и не прошу включить меня в какой-нибудь

народ, скоро невстреченная Родина

на грешного святой обрушит свод.

Но жалость переполнила суму,

но спины кровяным исходят потом

по горестям, которые мы копим,

по каждому, по всем и никому.