Избранное

А как хотелось рассмотреть, понюхать те флакончики ему,

В карминовых и голубых – прозрачно нежных красках,

И ощутить то волшебство как был бы рад, но почему?

Тот запах был не для него – для женщин в шляпках.

Глава седьмая

Однажды вечером по темной улице решил пойти,

Случился фейерверк в тот вечер темный,

Вдруг запах необыкновенный – ну, пустяк его найти,

Он понял, что от девушки с корзинкой персиков определенно.

За девушкою шел довольно долго, не спеша,

И по-кошачьи, незаметно подобрался к ней поближе.

От запаха, который вдруг ударил в нос, дрожала вся душа,

Дотронулся он до ее руки. Все ближе подвигаясь, ближе.

И в подворотне девушки поймал он изумленный взгляд,

Она подумала, что нищий – протянула персик,

Но фейерверков взрывы – улицей подряд,

Вдруг спрятали ее в дыму – на время скрыв от смерти.

А запах девушки Батиста к цели той неумолимо вел,

И на соседней темной улице ее он вдруг увидел,

Точнее, не увидел, нос его привел,

Затем случилось то, чего он не предвидел.

Он руку девушки схватил и гладить стал,

Как бы хотел те запахи с руки забрать с собою,

Она стояла в изумлении – затем бежать, он догонять не стал.

Он через нос следил – держал ее перед собою.

Как часто в жизни мы впадаем в немоту,

Когда нежданное-прекрасное вдруг перед нами.

Душа дрожит и падает как будто в пустоту.

А сердце из груди выпрыгивает. Почему? Не знаем сами.

Наш Жан-Батист тончайшим обоняньем обладал,

И здесь был идеал единственный на свете,

Тут не было духов – тот запах для нее господь создал,

Тот запах бриллиантовый, неповторимый на планете.

Тот запах – он тончайший запах роз,

Тот запах был необычайной смесью тонких наслоений,

Тот запах нежности, любви и слез,

Тот запах неопределим, как изменение тончайших настроений.

Далекий 54-й год, мне двадцать лет,

Я на Тверской стою в волненьи, наивен-честен,

Я первой настоящей встречи жду, и в этом весь ответ,

Я запахом весны объят волной чудесной.

Мой слабый примитивный нюх – мой нос,

Который в 20 000 раз слабее обоняния Батиста,

Но он такую радость мне принес,

Когда я утонул и в запахах ее, и бархатных ресницах.

Я понимаю Жан-Батиста, как никто,

Как трудно гению на свете жить – я представляю,

Ведь гений во злодейство впавший – он ничто,

Его страдания и слезы только дьявол принимает.