Последний мужчина

Это же зло – оно лежит в корне ненависти! А по вашему определению – искусство.

– Заразит не каждого – только родственную душу.

И потом, есть ещё одно условие.

– Ладно, – хозяин кабинета махнул рукой. – Не так уж и много тех, кто творит ненавидя.

– Сколько угодно. Ревниво к собственной славе, успеху, деньгам. Масса симфоний, фильмов, постановок. Разве такой тип художника сегодня не основной? И раз уж тронули Толстого, так он прямо говорит – как только искусство стало профессией, то отчасти уничтожилось главное и драгоценнейшее его свойство – искренность.

Искусство будущего непрофессионально. Нет ничего более губительного для художника, чем зарабатывать творчеством. И жёстко категоричен: «Искусство будущего изгонит торговцев из своего храма!»

Режиссер с раздражением глянул на Сергея.

– А на что им жить-то? Жрать-то им что? – вдруг не выдержал он. Не скрывая, что разговор становится ему неприятен.

– Неужели серьёзно не понимаете? – гость сокрушённо развел руками.

Они замолчали.

Необходимость взять себя в руки почувствовали оба. Наконец Сергей вздохнул и тихо начал:

– Приняв Дали и восторгаясь Пикассо, который недалеко ушёл со своими уродами от Босха, нельзя понять Флерову или «Братьев Карамазовых». Душа не умеет совмещать подобное. «Пикассо – искажение натуры, ужасное искажение натуры», – восторгается уже директор музея имени Пушкина. Так и хочется спросить: «Не кажется ли вам, что Пикассо и преступление, за которое человек изгнан из рая, идут рука об руку и такое искусство калечит души?» Всё бы ничего, но она женщина! Представляете, как глубоко сидят клише в профессиональных искусствоведах! Как и сейчас «плохое» легко объявить великим.

– Так вспомните о первородном «повреждении» человеческой натуры. Ну, после изгнания. Из рая. Он и видит его у других, что ж удивительного, – поднял брови Меркулов.

– Увы, приобретённое, приобретённое повреждение…

– Пусть так, – досада чувствовалась в голосе собеседника. – Видит ведь!

– Возможно.

Но не у себя. В «искупление» картины превратились бы только при двух словах под ними.

– Каких?

– «Это я». «Снова я». «Тоже я». Исполинская сила в них, но слов нет. Нигде. И почти ни у кого… Не состоялось превращение зла в смирение и любовь.

– А как же Толстой?

– К сожалению…

– Вот так да! А почему – почти?

– Звезды зажигались. К примеру, Гоголь и не подозревал, что лучшее своё творение создал в виде писем, где в каждой строчке написано: это я.