Русские истории

Откидывай выцветший запон,

на палубу выходи!

Блескучие блики похожи

на пряди серебряных трав,

и, словно по скошенной пожне,

идут по реке катера.

В бору земляника поспела,

и скоро черника пойдёт.

А там и важнейшее дело

рыбацкое – сёмужий ход.

Охота на всякого зверя —

в открытую и отай…

И напоминаньем о мере

на вырубках – иван-чай.

Тридцать шесть и семь

В городке не высоком, не низком

и тебе от рождения близком

ты живёшь, не меняя прописку,

от добра не желая добра.

Хоть жена мне – а не декабристка.

Да и незачем, коль севера.

Я и сам полюбил их воочью

потаённою белою ночью,

упоённый печорскою мощью,

и того не стереть, хоть убей,

даже тучами, рваными в клочья

о крюки обнажённых ветвей.

И как будто любовь между нами.

Но, как будто в дешёвом романе,

ты меня упрекаешь в обмане

и печальный подводишь итог:

мол, приехал, наплёл, отуманил,

а теперь норовишь за порог…

Севера вы мои, севера…

Я на свет родился не вчера.

Вот и мы первый тайм отыграли

I

Вот и мы первый тайм отыграли.

Тридцать шесть, как один, миновали,

и подумать о том не пора ли,

где роднее и мягче земля?

Все могилы мои на Урале —

за две тысячи верст киселя…

Молодые пускай отмахнутся,

пожилые пускай усмехнутся,

но мгновение – и запахнутся

от промозглого сквозняка,

если в толще земной ворохнутся

потревоженные века.

Я уже отмахнуться не смею,

усмехнуться – ещё не умею,

и осенней порою немею,

глядя, как высыхает трава

и река, остывая, темнеет,

и редеет живая листва…

Что за обереги и чуры?

Повышение температуры,

или просто литература

перехлёстывает за край?

Утончённые мы натуры —

всё Дантеса нам подавай.

Тридцать семь – и зайдётся сердечко,

и мерещится Чёрная речка,

и картонные человечки,

и возвышенные слова…

И затеплившаяся свечка

перед образом Покрова…

Сколько начато – будто начерно,

сил потрачено – точно в дым…

Годы минули – силы схлынули.

Вполовину ли – поглядим…

Или это холодной тьмой —

окаянный тридцать седьмой?

Он у каждого века свой,

если даже век золотой…

Помню похороны отца.

Мы с ним ссорились без конца.

Лей поболе свинца в словца —

лишь бы не потерять лица…

Провожатые вразнобой

сокрушались, что молодой.

Я внимал, головой кивал,

а душою – не понимал.