Запоздалое признание

В тихом уюте

Проводи по дворцу, где резьба и букеты,

Где пурпурным вином пересмехи согреты,

Чтобы хляби житья – расхлебались до сути!

Лишь девица одна там давно погрустнела,

Вопрошает у судеб, пытает у мрака…

Вся она – лишь мечта белоснежного тела,

И, объятая сном, дожидается знака!

И пока ее горе не сделалось горче,

Ты швырни ее мне, потеплу-погорячу:

Я почую любовей предсмертные корчи,

Когда солнцу златому я противозлачу!

Он, меня предназначивший пляскам стокровым,

Дал мне взвивный прыжок, доносящий к загробьям,

Изнатужил мне легкие собственным ревом

И мне выострил клык – своей жажды подобьем!

Он рыдает во мне, словно чуя капканы

В густоте моих жил и в костей переплетах!

Он страдает во мне, нанося мои раны,

Что отсчитывал мне на безжалостных счетах!

Он со мною теряется в диких трущобах,

Он со мной поджидает скупую удачу,

Мы изгубную жизнь загоняем под обух,

Когда солнцу златому я противозлачу!

Тебя Львом ли прозвать в поклонении робком,

Называть ли всесущим тебя Ягуаром —

Но к твоим я пытаюсь причуяться тропкам

И маню духовитого тела распаром!

Возжелай же меня кровожадною хотью!

Будет свадебный пир, тебе выкликну клич я!

Ублажу твои когти – расшарпанной плотью,

Упою своей кровью – бессмертные клычья!

А потом – изменю, напущу тебе порчи,

Искромсаю всю вечность, как дряхлую клячу, —

Чтобы чуялись Бога предсмертные корчи,

Когда солнцу златому я противозлачу!

Сиди-Нуман

Этот рыцарь, чья слава Багдад облетела,

Знаменитый любовью к лилейной Эмине,

Поминает в сердцах о злосчастной године,

Как нарек себе в жены – неверное тело!

И для гнева искал подобающей стати,

И отместкой своей не хотел обомститься,

И, наслушавши пошепты древних заклятий,

Обратил ее – белой младой кобылицей.

И еще не поняв своего инотелья,

Накровила глаза, как боец – кулачища,

И так странно волнуют – незнаные зелья,

В луговом ветерке – ей мерещится пища…

Так внезапны соблазны, и ярости вспышки,

И кипение в жилах, и захолодь в чреве…

И пустилась в попляски, поскоки, попрыжки —

Но все с тем же изяществом, свойственным деве!

И богатая сбруя была златолита;

Умащал ее тело в бальзаме, елее —

И при этом глядел все надменней и злее

На обмашистый хвост и четыре копыта.