Последние из Валуа

Не далее как в воскресенье, слушая мессу, Тартаро указал одному из своих товарищей на то, что решетка подвального окна едва держится в гнездах, на что его друг – его звали Лербур – ответил:

– Хе-хе! Вот как-нибудь ночью, когда будет желание вылететь из этой клетки, мы и посмотрим, держится она или нет!

Бедняга Лербур! Из клетки-то он вылетел, вот только самым досадным образом! «Надо бы на нее взглянуть поближе, на эту решетку», – сказал себе Тартаро. И он направился к часовне.

Внутри стояла такая темень, что гасконцу, который к тому же ориентировался в этом святом месте не так хорошо, как в помещениях охраны, приходилось передвигаться практически на ощупь. Внезапно он остановился…

Тоненькая полоска лунного света осветила кафедру, у подножия которой он вдруг заметил некую белую фигуру, загораживающую ему проход. «Должно быть, призрак убитого кастеляна», – подумал Тартаро и перекрестился.

Но белая фигура не двигалась, и солдат – в этот час живых он боялся куда больше, чем мертвых – решил подойти ближе.

– Если вы не совсем бездушны, то не убьете меня! – произнес умоляющий голос.

Душа у Тартаро была, и душа прекрасная, да и желания убивать гасконец не испытывал, он вообще ненавидел убивать. К тому же и голос показался ему знакомым.

– Кто вы? – спросил он.

– А! – ответило невидимое существо громче и с оттенком радости. – Так это ты, Тартаро?

– Да, это я, Тартаро… а вы… вы…

– Альбер Брион.

– Мой маленький друг, господин Альбер Брион, паж мадемуазель!.. Так вам тоже удалось спастись? О, как я рад! А я весь вечер страшно беспокоился о вас, и если б только мог, то… Однако что это у вас на руках?

В окно часовни пробился свет взошедшей луны, и Тартаро разобрал наконец, что было тем белым предметом, которым бросился ему в глаза минуту назад.

– О, небо! – воскликнул гасконец. – Да это женщина!

– Да, – ответил Альбер, – и посмотри, кто она.

Тартаро наклонился.

– Мадемуазель Бланш! – пробормотал он. – Боже милосердный! Мадемуазель Бланш! Мертвая!

– Нет, нет, она еще не умерла! Я слышал биение ее сердца… И, раз уж ты здесь, мой славный Тартаро, ты ведь мне поможешь? Если бы ты знал, скольких трудов мне стоило спуститься сюда с нашей дорогой госпожой! Как я проклинал себя за бессилие! Ведь я тоже ранен, и едва могу идти.