Золотой треугольник

Уже на второй день моего пребывания в городе:

«о Петербургъ, и я бегалъ въ твоiхъ просшпектахъ» —

меня начинает тошнить

от стилизованного под Art nouveau моего «кабинета»,

от вида из моих окон на замызганные барельефы дома,

построенного Чевакинским

на месте петровской Тайной канцелярии,

где в подвалах

строители уже в 70-х годах

осьмнадцатаго столетия

все еще находили

посаженные на цепь и

свернувшиеся калачиком

скелеты гостей боярина Ромодановского;

от хлюпающей жижи под ногами,

от театральной публики,

по вечерам курящей у моего подъезда;

от актерок, бегущих на метро

с букетами цветов в ядовито цветном целлофане и

банками варенья от благодарных поклонниц;

от также ядовито подсвеченного Спаса на Крови,

от шлюх у гостиницы «Европа»;

от «бомонда»,

ночью опять курящего под моими окнами,

с наркотическими интонациями в выкриках:

«Максик! Ну, иди сю-юда!» —

и в пятом часу утра

разъезжающегося на лимузинах после тусовок и скачек.

Потому из городской ночлежки

уже на третий день я бегу в ночлежку загородную,

тоже с ледяным подражанием модерну,

но там есть лес.

Только в лесу я становлюсь самим собою:

после нескольких минут оцепенения

вдруг открываются зарницы

той Живой Жизни, ради которых и стоит еще жить.

Хладное бурчание…

Множество раз я в свой лес прибегал,

очередной раз выпотрошенный или

отутюженный асфальтным катком,

обложенный со всех сторон

посвистной облавою и ищейным гоном.

И лес ласково утаивал меня в своей чащобе

от двуногих волков,

бережно пеленал мои раны,

укрывая от житейских бурь и непогодицы.

Много раз я приползал в свой лес,

вывернутый на дыбе иль колесованный,

в гнетущих предчувствиях ещё большей беды

и совсем уже близкой жизненной катастрофы.

И уже почти бездыханным

повалившись на ложе из мха,

муравы и сосновых иголок,

в шуме крон я находил ответ и разрешение

всей мой бытийственной непрухи.