Ленин

 – Великие идеи только тогда могут иметь власть над людьми, когда превращаются в чувства. Значит это, что в делах творения, утверждения и принятия правды обязано делать сердце…

– Нет! Если сердце вступает в игру, начинаются компромиссы. Не выношу их и не признаю! – воскликнул он резко.

– Значит, Воля, ты никогда не пойдешь за голосом сердца?

– Нет, никогда! Сердце является врагом разума.

Она вздохнула и умолкла, ниже склонившись над столом.

– Почему, Лена, вздохнула? – спросил Владимир.

Долго не отвечала.

Владимир терпеливо ждал, глядя, как свет лампы ложится золотыми пятнами на гладко причесанных волосах и ласкает длинные толстые косы девушки.

– Грустно мне… – шепнула она и внезапно подняла на него большие голубые глаза, полные горячих проблесков. – Воля, ты недобрый!

Владимир не отзывался.

– Ты, наверное, Воля, ничего не любишь в жизни?

Он подумал и возразил:

– Желаю добра и правды всем людям целого света.

– Значит, любишь?

– Нет! Для этого достаточно разума, – произнес спокойно.

Немного погодя Елена, не спуская с него удивительного, трогательного взгляда, шепнула:

– И никого… не любил?

Хотел ответить, но внезапно смешался и с живым румянцем на лице начал просматривать иллюстрированное издание Пушкина, лежащее на столе.

– Например, любишь ли ты меня, Воля? – донесся до него ее тихий шепот.

Ульянов дрогнул и стиснул зубы.

– Так, как я люблю Волю… как люблю отца, как любила бы мать. О нет! Люблю больше, так, как Бога!

Через стиснутые зубы он ответил:

– Не очень удивительное сравнение! Бога, Лена, нет! Это устаревшая идея, случайно остающаяся в обращении.

Не поднял, однако, на нее глаз, боялся заглянуть в ее зрачки, полные сердечных блесков.

– Для меня Бог существует! Я люблю Его, а рядом с ним Волю! – шепнула она.

– Лена! – бросил он сдавленным голосом, как если бы умолял ее о помощи.

Не видел, но догадался, что она протягивает к нему ручку, маленькую, с ямочками над каждым пальчиком.

Он схватил ее, потянул почти грубо, почувствовал у своей груди бьющееся сердце Лены, и так привлек ее к себе и, щуря темные раскосые глаза, впился устами в ее холодные дрожащие губы.

– Твоя, твоя на всю жизнь, до последнего дыхания! – шепнула она с воодушевлением.

– На всю жизнь! – повторил он, и внезапно какой-то холод закрался в грудь юноши.

Не знал, или почувствовал фальшь в этих горячих словах, или охватило его злое предчувствие.