В поисках утраченного будущего

Скажем, перед написанием бестселлера «Слеза Магдалины» в окно номера одной из гостиниц Болоньи врезалась трясогузка, а перед рождением такого популярного романа, как «Исповедь отшельника», серая цапля столь сильно долбанула в окно плавучего домика, арендованного Рапозой в Амстердаме, что на стекле даже остались трещины.

Летом 2013-го писатель был вне себя. До самоубийства оставалось менее полугода, напрашивалось выдающееся предсмертное эссе, однако пернатые его упорно игнорировали.

* * *

Жоао дал о себе знать только 28 июля.

– Ребята, – сообщил он Дмитрию и Стивену, устроив перекличку по скайпу, – вчера молния трижды шарахнула по Эйфелевой башне. Такого не происходило никогда. Я был рядом и могу вас заверить, что любые птичьи послания по сравнению с увиденным мной блекнут. Это – сигнал, оповещение о том, что мы с вами приняли верное решение.

Эйфелева башня в его повествовании была развернутой метафорой.

– Представляете, тут заработал кооператив, именуемый «Отрада Франции» и производящий фаллоимитаторы в виде Эйфелевой башни с куполом на конце, – негодовал прозаик. – Башня «гипоаллергенная», полностью сделана во Франции и дарует «монументальные ощущения» (проверена на предоставление оргазма местной порнозвезде Жюли Вальмон). Что на очереди, друзья мои? Статуя Свободы? Всё это – на фоне того, что четверть молодёжи без работы, а по окраинам Парижа блуждают озлобленные мигранты!.

Дмитрий и Стивен слушали Рапозу, не перебивая. Его лицо на экране компьютера было непривычно землистым, копна густых вьющихся волос – красивое переплетенье седины с вороньим крылом – всклокочена, глаза смотрели куда-то вверх, а не на них.

Жоао был старше приятелей на десять лет, привык к тому, что выступает перед большими аудиториями, где каждое его слово воспринимается как истина в последней инстанции, и порой позировал даже в крайне узком кругу друзей.

– Что же ты нас с днём рождения не поздравил? – имитируя обиду, спросил Стивен. – Мы ждали, ждали…

– У меня есть оправдание, – сказал Жоао. – Я так увлёкся чтением посмертно изданного сборника бесед с Воннегутом, что не общался ни с кем.