Небесный лыжник

Как вдруг – внезапный шок, обратный бег —

забыты в электричке лак и сдача…

Примчался поезд – бешен и огнист.

Я шарила под каждою скамейкой.

Меня жалел красивый машинист —

так создалась вагонная семейка.

Я, памятуя свой давнишний сон,

теперь спала к востоку головою.

Пятнадцать лет мы жили в унисон.

Не помню, как я сделалась вдовою.

Я продолжала жить в своём купе

уже одна. Нет, кажется, с потомком,

когда однажды за окошком тонким

возник мой городок на букву «П».

Я спрыгнула в сугроб, пришла домой,

нажала кнопку, мне открыла мама.

Я ожидала возгласов, но прямо

она спросила: «Где червонец мой?»

…Вот каковы бывают наши сны —

причудливы, как роспись на эмали

они всегда, с какой бы стороны

от полнолунья мы ни задремали.

* * *

Никто среди нас не умел так уютно страдать:

выдавливать фразу, как пробку из полной бутыли,

лицо запрокидывать блюдцем и так ожидать

чьего-то плевка, вопрошая безмолвно: «Не ты ли?» —

как будто мы вас обокрали, раздели, убили.

Под этаким взглядом, не кравши, захочешь отдать.

Отдать что угодно: богатство, талант, красоту.

В присутствии вашем пятак – показатель излишка.

Красивость бестактна. Еда застревает во рту,

и скорость рождает одышку, а сытость – отрыжку.

В смущенье талант маскируется в серую мышку.

У норки мышиной вы чертите мелом черту.

Вы любите слово «душа». Ваше сердце – сосуд,

в котором вы холите боль, как хозяйка – герани.

Глаза обнажённые жалость из встречных сосут,

поскольку умеют задеть сокровенные грани.

Вы в каждой руке принесёте по колотой ране,

явившись однажды на свой заключительный суд.

И судьи заявят, что с миру по нитке у всех

из жизни тянули, беспечно прорехи латая.

Но вас оправдают за этот единственный грех…

И вот Вы живёте вторично, уже процветая.

В глазах ваших – твёрдых и выпуклых, словно орех,

проносятся птицы, как щепок обугленных стая.

* * *

Кариатида опускает веки,

внезапно ощутив себя в отсеке

затопленной врагом подводной лодки.

Но скорчившись, как будто от щекотки,

взирает сверху проходящим в темя…

Она была и с этими, и с теми,

поскольку каждый движимый – хозяин

для мраморного торса, что припаян.

А ныне ей владеют люди, кои

не смеют ночью посещать покои.