Небесный лыжник

Прежде мясистый, тугой гладиолус

пористым стал, точно губка.

Видно, внутри у него раскололась

жизни зелёная трубка.

И в подтвержденье, что праздник не вечен,

вот уже чайная роза

следом за ним набухает, как печень,

ржавчиной злого цирроза.

Каждой тычинкой назойливо тычут

в небо сухие растенья,

словно бы там уже сделали вычет,

словно для них – только тень я.

Мне-то казалось, что финиш далёк и

вся не исчезну я, сгинув.

Но с каждым днём всё бестактней намёки

астр, маттиол, георгинов.

Мимо вашего дома

Осенний ветер мне в лицо впитался

подобно косметическому крему.

Я чувствую: во мне заряд остался

на три стиха или одну поэму.

Но как мне поступить с таким зарядом,

когда я вас не ощущаю рядом?

Я поднимаю взгляд на занавески,

что росписью своей подобны Гжели.

Наверное, причины были вески

меня не принимать там. Неужели

я с ваших губ отныне буду стёрта,

как жирный крем от съеденного торта?

Возможно, я поддерживать некстати

пыталась груз чужого разговора —

так сломанная ножка у кровати

порой трещит, не выдержав напора.

И, чтобы успокоить треск в затылке,

я присосалась лишний раз к бутылке.

Я поломала умную беседу,

чем вас повергла в состоянье злости.

Пускай сюда я больше не приеду.

А как же ваши нынешние гости,

чьи думы, величавы и мудрёны,

безмолвно зреют, словно эмбрионы?

Приятели, что могут быть приятны

лишь тем, что в эту жизнь в иную пору

вошли, невыводимые, как пятна,

а также дамы, что любезны взору

задумчивостью несколько судачьей, —

неужто лучше справятся с задачей?

Вы с ними будете почти счастливым

в гармонии молчания и звука,

пока заплесневелым черносливом

из ваших глаз не вывалится скука.

Вы захотите «Спрайта», спирта, спорта

и дискомфорта, Боже, дискомфорта!

И вот тогда я не отдам вас пресным

гостям, забившим место рядом с вами.

Я заявлюсь, как прежде, днем воскресным,

пусть не телесно – мыслями, словами.

Я впрыснусь, как инъекция под кожу,

и вашу душу дивно унавожу…

* * *

Мальчик душою, телом не слишком юный

ночью в июне застигнут в своей постели

сном, от которого нервы его, как струны

арфы Эоловой, скорбно зашелестели.

В гулкой пещере тела сердечный клапан

затрепетал крылами летучей мыши.

Мальчик лежит, предательским потом заляпан,

и, приходя в себя, аккуратно дышит.