До встречи не в этом мире

Как прежде зол, но больше опечален,

все думая: как Чацкого Молчалин

так вразумил психушкою, что связь

двух наших судеб стала символична?

Мне страшно, что привычка жить опрично

во мне укоренится. Мой мирок,

хотя и не мещанский, узок:

помятый чайник, словари да Муза,

которых навещает ветерок,

снежинки выдувающий из флейты

на темный путь моей узкоколейки,

в конвое рифм тоскующей, пока

я, сделав вид, что позабыл столицу,

пишу тайком письмо, через границу

семейству Чацких в форме дневника

переправляя с грустью.

вращает шатуны. А настроенье

усугубляет долгая зима

над местом, где отвергнутый Россией

еще один больной «шизофренией»

приобретает «Горе от ума».

«Когда дятел стучит…»

Когда дятел стучит,

в лесу каждый молчит.

И всякий улепетнет,

едва околыш мелькнет.

Никто не знает, что ест,

а держит в страхе весь лес.

Стукнет разок в глуши —

и сухари суши.

«Когда менты глядят из всех углов…»

Когда менты глядят из всех углов,

и невозможно доверять помойке,

и развожу костер из лишних слов,

оставшихся, как мусор после стройки.

Я часто занят этим колдовством,

которое не нравится корзине,

что любит заниматься воровством,

как бы нештатно состоя в дружине.

Ведь рифма так порою заведет,

что не найдешь обратную дорогу.

Мы презираем мусоропровод,

а он на нас доносит понемногу.

И в час, когда шмоляет дробовик,

мне из-за туч прицеливаясь в ухо,

как вкусный борщ, пылает черновик —

да зря его вынюхивает сука.

«Как на заре тупа…»

Как на заре тупа

возле метро толпа.

Как она прет в загон,

как она чтит закон:

«Без содроганья бей

всех, кто тебя слабей».

Падают в турникет

столбиками монет

стершиеся ключи

с признаками мочи.

Проще открыть засов

кончиками носов.

Иже на небесех,

кто мне дарует всех!

Знаешь ли Ты о том,

как почернел мой дом,

как по ночам тоска

смотрит в зрачок глазка?

Или в теченье дня

видишь ли Ты меня,

как я бегу во мгле

по сволочной земле,

падая и смеясь,

ненавистью давясь.

«Вчера проводил я последнюю птицу…»

Вчера проводил я последнюю птицу.

И как только стало ее не видать,

то боль перешла незаметно границу,

когда еще можно терпеть и молчать.