Кукла на проволоке

Раздался чуть глуховатый грохот и все сели. По рядам пошел гул и шелест, который оборвал стук судейского молотка.

– Тише, тише, суд изучил дело и вынес приговор, который сейчас зачтется. – Судья замолк и замер, его глаза сделались большими, и он дико завопил:

– Но я не вижу! Я не вижу своего подсудимого! Опять бежал?

– Нет, нет, нет, нет, – в спокойном тембре проголосил зал, словно ритм слов отрицания, где-то поддерживал неслышимый звук метронома.

– Тогда я хочу видеть его, дайте же, покажите же мне его.

Зал медленно стал утихать после того, как две тени у весов гигантского размера, быстро подлетели к одной из ее чаш, которая заметно перевешивала другую и схватив содержимое, бросили к самому носу разгоряченного судьи. Судья подпрыгнул высоко в воздух и словно вратарь принял подачу. Подача представляла собой что-то похожее на кокон шелкопряда, но только очень крупного размера. Судья тяжело дышал и, поглаживая ладонью пойманный объект, тихо приговаривал:

– Вот он ты. На этот раз, никуда не денешься, – после чего он безразлично отбросил кокон в сторону, а тени быстро унесли его на место.

На второй чаше весов, более крупной, лежала книга почти такой же гигантской величины, как и весы. Она была засыпана временем и большим слоем пыли. Зал стал посвистывать и шептать:

– Обложкой к судье, обложкой же к судье, обложкаюуууу.

Хотя никто, ни народ, заполнивший этот зал до отказу своим присутствием, ни тени, мотавшиеся со стороны в сторону, ни сам судья не знали, какая сторона книги являлась обложкой, и уж тем более никто не знал, что в ней написано, и написано ли вообще в ней что-либо.

Снова раздался хриплый, громкий голос судьи и зал умолк.

– Суд полагает, что за содеянное и очень весомое нарушение, которое зачитано, не будет.

Зал вдруг зааплодировал, заорал, загремел, засвистел:

– Не бууудет, не бууудет.

Судья, корча лицо от шума торжествующей толпы, забил молотком о стол, что постепенно привело к полной тишине.

– Ну, а теперь приговор.

Чаша весов, с лежащим в ней подсудимым, стала медленно скрипеть и раскачиваться. Зал молчал и смотрел, чаша набирала ход и усиливала колебание. Скорлупа кокона, лежащая на этой чаше обесцветилась и приняла образ мокрой и прозрачной пелены, в которой как будто бы двигалось что-то, скорее кто-то живой.

Это был плод, еще не рожденный ребенок, но новорожденный уже скоро.