Её голгофа

Увидев незнакомое лицо, она вспыхнула и убежала в маленькую дверь направо.

– Проходи налево! – сказал Штейн, пока Орлицкий вешал фуражку и доху.

Пришли в уютную гостиную с мебелью в белых чехлах. У окна, в небольшом аквариуме плескались золотые рыбки; лежал сонный, неподвижный вьюн. В углу белела серебряная риза иконы.

– Совсем буржуй! – невольно подумал Орлицкий, и ему вспомнился Штейн в годы студенчества, с идеями чуть ли не анархиста.

Заметив, что Орлицкий смотрит на икону, Штейн смутился:

– Это у меня Настасья Федоровна такая богомольная!

– Ты женат?

– Почти! Живу с акушеркой нашей больницы.

Скучно, брат, так-то… одному! Она очень милый человек!

Увел Орлицкого в кабинет.

– Прежде всего: хочешь есть? В один момент смастерим завтрак!

Орлицкий отказался.

– Ну, как хочешь! А то, брат, не стесняйся!

Стали вспоминать Петроград, университет, общих знакомых. Пахнуло милым, ушедшим в безвозвратную даль, прошлым… И удивлялись оба, как это все, в сущности, было недавно, а кажется сейчас таким далеким, как берега, ушедшие к горизонту… Но остро чувствовали оба, что впереди еще большая-большая дорога, в груди много еще сил, в сердце много солнца… И только Орлицкому на минуту взгрустнулось, когда вспомнил про свою болезнь.

Но в окна так настойчиво врывались лучи солнца, так ласково гляделось в стекла южное небо, что лицо податного инспектора опять посветлело, и он не без укоризны заметил:

– Почему не открываете форточки?! Ведь, так тепло на улице!

После воспоминаний перешли на теперешнюю жизнь Штейна.

Орлицкий порадовался, что приятель так мило устроился.

– Признаться, я всегда думал, что ты неспособен к семейной жизни… Помнишь: ты всегда был её противником?! Ратовал, что человек свободной профессии никогда не должен окунаться в житейскую прозу!

Штейн вздохнул и задумался. Прежняя мечта, распылившаяся во времени и растоптанная обстоятельствами, встала бледным призраком, как упрек прошлого. И опять чем-то далеким, будто не своим повеяло на доктора… Словно все прошлое было не его, а кого-то другого, носившего его фамилию и взявшего его душу только на время.

И доктор Штейн с недоумением вспоминал студента Штейна, улыбаясь в душе его милым, несбывшимся мечтам молодости.

– Какое хорошее было время! – невольно вырвалось у доктора и он с грустью посмотрел на товарища.

– А тебе как служится? – спросил Орлицкий.

– Трудновато… Приходится применяться к обстоятельствам… А это расхолаживает!

Он замолчал.