Гур-гур вместо музыки

И начинало подташнивать…

*

…дверь открылась и вошёл Проценко.

В руке у него была большая заледеневшая бутылка «Посольской» и горсть соевых батончиков в другой.

Как будто меня нет, он полез в поломанный бар:

– Вот режиссёр пошёл – мебель ломает… да какой режиссёр – студент!

Достал два тонких стакана, с хрустом открыл бутылку, налил сантиметра по три в каждый, развернул две конфеты.

Усмехнулся:

– Иди. Выпьем за знакомство

*

Я подошёл и понял, что правой рукой не могу взять стакан.

Взял левой.

Он поднял стакан:

– Я – Проценко. Александр Иваныч. Министр… А ты кто?

Чёрт, как же мне стало стыдно… Я не знал, что и ответить.

– Давай. Герой, – он протянул стакан.

Мы чокнулись и выпили.

*

С детства не люблю соевые батончики.

– За бутылку возьми, – кивнул на руку Проценко.

О, какое это успокоение – раскаленная рука на ледяной бутылке.

– А сейчас – зови свою тёлку – посидим, потолкуем.

*

Соевые батончики быстро кончились. Он сказал:

– Секретарша ушла.

Он достал из поломанного бара блок жёлтой пахучей мечты детства «Juicy Fruit», раскрыл две пластинки, мы ещё раз махнули, он выдохнул и стал учить:

– Смотри. Выпил. И сразу в рот. Слюна прёт. И жуёшь – слюной запиваешь.

Это оказалось чертовски вкусно.

*

Мы просидели с ним часа три.

Умяли эту 0.75. Сжевали полблока резинки.

И говорили, говорили, говорили – о кино, о жизни, о Гуревиче.

Бедная моя подружка просидела почти молча.

Бедная моя рука.

*

– Что у тебя с рукой, – когда вышли, спросила подружка.

– Распухает иногда. Ни с того, ни с сего… Может, это наследственное?

И поехали в травмпункт.

Два пальца были сломаны.

*

Что сделал хитрейший Проценко?

Он принял фильм. Но с гневными идеологическими поправками про эпизод с митингом, приложив эту бумажку к остальным документам.

А мне сказал:

– А теперь иди в Госкино СССР сдавайся.

И засмеялся.

Потому что самое страшное – было впереди.

*

Как я там сдавал – это отдельные рыдания,

но Гуревич в них почти не фигурировал.

*

Гуревич не слышал эту историю.

Я просто не знал, как ему её рассказать.

Много было жёстких слов, жёстких мыслей.

Я и сейчас-то не всё рассказал – так, историю-лайт.

Но через месяц, два, он вдруг с удивлением сказал:

– Ты знаешь, Проценко ко мне стал лучше относиться.