Кожа. Стихотворения 2000—2017 годов

Чтоб одолелось расстоянье —

ещё один метельный жнец,

обеспокойный оченькрайне,

он держит под крылом билет,

с ответом стырив водку с перцем,

клюёт и пробивает дым,

своё спелёнутое тельце,

он засвиставший ярытам

горит почти как стыд – так долго,

что умирает [как бы сам]

грач, просыпающийся волком.

(12/12)

«Пока я умолкал, летела стружка…»

Пока я умолкал, летела стружка,

летели в стружке мужики, передавала

по-бабски слухи, треснутая кружка,

касаясь ртом отверстого овала.

В своих кульбитах сны пережигая

до копоти и дёгтя, в серых мордах,

как жжёный сахар смерть пережидая,

горела скрипка, становясь нетвёрдой.

Пока я умолкал с недетской оспой

крапленой речью щебет начинала

мужицкая невыспанная свора,

сидящая грачиной у вокзала.

Как цирковая публика и гогот

бакланов, уходящий в три пятнадцать —

вагон, гудел, переходя в семь сорок

и с дождевой водою обжимался.

Пока я умолкал, слепая кружка,

наполненная светом вполовину,

как [с венами проколотыми] чушка

успела выпить ангелов до льдины.

В толпы граненом животе, походный

обоз летал, как стрекоза над жиром

земным, и плыл – как смерть и свет – безродным

над тем и этим половинным миром.

(10/11/12)

«Вот, и придурошная скрипка…»

Вот, и придурошная скрипка,

в своём гранённом животе

вспенившись, булькает и гибко

плывёт по жестяной воде.

За ней из тьмы, крысиным хором

и брассом, брешут мертвяки,

бредут [незрячие по пояс]

по горлу каменной реки,

как Ленин с лампочкою ватной,

зажатой в восковой руке —

с блатной походкой и [булатной

почти-что] финкой в рюкзаке.

Идут и бабы, и мужчины,

с дитями, вшитыми им в грудь,

с сосками рыжими земными,

что отдышаться не дают.

Своею собственной кончиной,

где растворяется воде,

ребёнком радуется скрипка

с дарёным лаком в рукаве,

с дарёной стаей за спиною,

похожей на густой плавник,

с тобой, читатель, и со мною,

младенцем [в бабе среди их],

в поход великий и богатый,

плывущих между берегов,

трещит придурошная скрипка,

по шагу сбрасывая кровь.