Или

Книгу открывает специально посвящённый этой утопии цикл – «Арифметическая апокалиптика, или Простые системы». Но в том-то и дело, что в действительности – и реальной, и ментальной – эти системы совсем не такие простые, как это кажется или как это хочет показать читателю автор.

Читатель здесь возник неслучайно: Николаев постоянно апеллирует к нему, обращается, вопиёт. Просит или (вот оно!) требует внимания, понимания, сочувствия. Стесняется быть сентиментальным, но иногда это так прорывается через маску многомудрого, всезнающего и всё прошедшего героя.

Тем более что мы понимаем – и это неслучайно – как всё продумано в этой прекрасно выстроенной конструкции, в которой всему указано место —

Срифмовалось всё, в общем-то,

складно.

Рифма есть.

Смысла нет.

Ну и ладно.

О смысле стихов Николаева надо сказать особо. Иногда действительно кажется, что его в этих стихах нет.

Несмотря на то что стихи этой книги – насквозь риторичны: они не о жизни, а о описывающем её языке. И все альтернативные пары, на которых как на каркасе построен общий смысл целого, это пары безусловно логические, в реальной жизни им мало что соответствует (или вообще ничего не соответствует), – одним словом – «Азбука абсурда, или Ярмарка языка», как уже называлась одна из книг Николаева, а теперь справедливо именуется важнейший её раздел.

По крайней мере, он наиболее логично и системно выстроенный: все вошедшие в него стихи – тавтограммы, каковых во всей русской поэзии раз в десять меньше, чем в этом разделе. Конечно, пробовали себя в этой экзотической форме и Брюсов, и Бальмонт, но только пробовали, – Николаев в ней работает! И его безусловный талант систематизатора оказывается здесь абсолютно уместен.

Кто-то скажет – игры, баловство; но тогда половина поэзии – такое же баловство, на первый взгляд, конечно. А задумаешься – что без баловства этого остаётся? Я тебя люблю? Я их ненавижу? Волга впадает в Каспийское море, а обманывать нехорошо?

Конечно, об этом тоже многие пишут.