Во львиной пасти

 – Но я ровно на тридцать лет ее старше: ей – четырнадцать, мне – сорок четыре.

Спафариев не шутя уже был удивлен.

– Простите, мадемуазель, если я вам не поверю… Она снисходительно усмехнулась:

– Мы, северянки, действительно, сохраняемся довольно долго, мы ведь потомки древних викингов норманских. А скажите, пожалуйста, мне очень важно знать: хорошо ли говорит Хильда по-французски?

– Восхитительно.

– Стало быть, недаром каждое слово ее обошлось мне в две кроны!

– Вам?

– Да, она крестница моя, и я приняла на себя все издержки по ее воспитанию.

– А вы, мадемуазель, воспитывались здесь, в Ни-еншанце? – обратился он к племяннице.

Вместо маленькой дикарки, однако, отвечала опять тетушка.

– Нет, в Стокгольме. Отец ее с переводом сюда комендантом так стосковался по девочке, что я должна была поскорее привезти ее к нему, хотя она не окончила еще последнего класса. Это было тем более жаль, что она в своем классе была всегда первой.

– А я в своем, увы! – всегда двадцать первым!

– Сколько же вас всех было в классе?

– Двадцать один человек.

Черты фрёкен Хульды подернулись облаком: ей, видимо, было грустно разочароваться в таком милом молодом человеке, и, в утешение себе, она достала из кармана небольшую черепаховую табакерку и угостила себя щепоточкой табаку.

«Ах, ах! – вздохнул про себя Спафариев. – Так-то однажды и племянница будет утешаться в горести и печали!»

– Вы, стало быть, были последним в классе? – спросила фрёкен Хульда.

– Выходит, так, но моя ли вина, согласитесь, что нас было не более двадцати одного? Зато я благодетельствовал других, уступал им лучшие места.

– Вы, господин маркиз, кажется, довольно беззаботны, но сердце у вас доброе.

– Доброе ли – не берусь судить, но пречувствительное, и при виде чужой беды, чужого горя слезы у меня всегда наготове. Когда я, например, в Индии охотился на львов и тигров, то, зная свою слабость, всякий раз, бывало, нарочно запасаюсь несколькими носовыми платками.

Во время диалога своего с тетушкой Иван Петрович раз только, и то безуспешно, обратился к безмолвствовавшей племяннице. Она сидела как на иголках и, нечаянно встретясь глазами с молодым гостем, быстро потуплялась. Когда же он теперь, чтобы рассмешить ее, упомянул о своей удивительной чувствительности, она не могла уже удержаться и фыркнула, но тотчас еще пуще устыдилась и прикрыла рот платком.