Чалдонская тетрадь. Стихотворения и поэмы

12—31 декабря 2008

Чалдонская тетрадь

Поэма на одном дыхании

…уходя в иные дали,

завещал свои медали,

всё добро фронтовика,

чья Победа – на века,

но для чьих стараний ратных

в прейскурантах аппаратных

не нашли цены вожди

с триколором на груди, —

им челом не бил: присягу

дал чалдон иному стягу,

хоть и был его кумач,

как лесной пожар, горяч,

хоть пришлось крестьянским детям

жить не так под флагом этим,

как трубил на целый свет

первый ленинский декрет,

но герой моей поэмы

не касался этой темы

ни в беседе, ни в письме

(даже в пору «перестройки»),

лишь всегда держал в уме,

до чего чалдоны стойки:

род, прореженный на треть,

всё же смог не захиреть

(кто своих не помнит близких —

поищи в расстрельных списках,

только выжившей родни

за молчанье не брани),

и герою было ясно,

что из дома не напрасно

свёз отец семью – и стал

домом ей лесоповал,

обрубив работой адской

связь её с роднёй «кулацкой»;

а покуда рос герой,

рос и креп колхозный строй,

и хорошие отметки

в аттестате семилетки

да еще терпенье (в мать)

помогли мальчишке стать

педагогом сельской школы,

выпуск вышел невесёлый —

началась война в тот год,

а потом пришёл черёд

и ему примерить китель:

стал механиком учитель

и обрёл свой новый дом —

фронтовой аэродром;

на тяжёлых, но покорных

бомбовозах двухмоторных,

сокрушив тылы врага,

долетел их полк до Польши

(показавшейся не больше,

чем чулымская тайга),

и весною на Рейхстаге

зацвели, зардели стяги

победившей смерть земли,

и, учебники подклеив,

ждали школы грамотеев,

чтоб сирот учить могли;

и ждала его невеста,

и нашла у тёщи место

новобрачная семья,

он учил детей в артели,

а потом свои поспели:

как и чаял, сыновья,

и они служили тоже,

оба с ним усердьем схожи,

долг армейский был тяжёл:

старший так и не пришёл,

та беда их надломила,

и жену взяла могила

раньше мужа, младший сын

звал его к себе, но тщетно:

старый воин сдал заметно,

да не сдался – жил один;

с той поры, как дом фамильный,

вековой крестовый дом

брошен был семьёй, бессильной

избежать гонений в нём,

с той зимы, когда подростком,

увезённый в леспромхоз,

обвыкался в мире жёстком,

полном тягот и угроз, —

где он только не жил: в хатке,

крытой чуть ли не ботвой,

и в брезентовой палатке,

и в землянке фронтовой,

и в избе послевое