Зачем звезда герою. Приговорённый к подвигу

Доктор захлопнул фривольный журнал и совершенно спокойно сказал:

– Сочувствую.

Двумя руками опираясь на рогульку деревянной тросточки, Стародубцев как-то криво и недобро улыбнулся.

– Ты мне сочувствуешь? Хе-хе. Вот насмешил. Это я тебе должен сочувствовать, милый.

Чёрные глаза-горошины под белой шапочкой на несколько мгновений увеличились.

– Что за тон? Почему вдруг на «ты»? И какой такой «милый»?

На краю стола лежали тёмно-синие резиновые перчатки. Стародубцев не спеша, демонстративно стал их натягивать, едва не разрывая.

– Я сейчас тебе поставлю клизьму и тогда ты, сука, всё узнаешь!

Бледнея, Бурдакрович медленно поднялся из-за стола. Был он парень крепкий, спортом занимался – бицепсы проступали из-под халата, грудь широко бугрилась. А фронтовик был перед ним – далеко не богатырь. Да к тому же больной, почти одноногий.

– Идите-ка лучше в палату. Говорю по-хорошему. – Сначала ты уйдёшь отсюда. Я тебя, недоноска, уволю. Молодцеватый доктор, свирепо запыхтев, сделал руки коромыслом и пошёл на больного, чтобы скрутить и выставить за дверь.

Фронтовик отшатнулся назад и при помощи тросточки с черно-резиновой дулей заставил Бурдакровича согнуться в три погибели – удар пришёлся в область солнечного сплетения. Ну, а дальше было проще. Приём рукопашного боя опрокинул доктора на пол. Крахмальная белая шапочка слетела под ноги – превратилась в растоптанный блин.

Остервенело пытаясь вырваться, Бурдакрович как-то странно захрюкал, точно сытый боров на заклании.

В ординаторскую вошла медсестра – низкорослая толстуха, державшая стеклянную колбу в руке. Остановившись на пороге, толстуха обомлела. Склянка выпала под ноги и со звоном раздрабалыскалась – осколки засверкали, брызнув по полу.

– Больной! – завизжала медсестра. – Сейчас же прекратите!

– Давай сюда клизьму! – зарычал Стародубцев. – Будем лечить! Он заразный!

Бурдакрович, бледно-серой физиономией шаркая по ковру, с трудом повернулся.

– Милицию! – приказал, отплёвываясь. – Звони в милицию!

Низкорослая толстуха, едва не поскользнувшись на осколках, рысью подбежала к телефону и, округляя глаза, стала в трубку так вопить, как будто её режут без наркоза. И этот женский вопль, раздирающий душу, вопль, как будто раздававшийся где-то вдали за туманами, за дымным полем боя, заставил Стародубцева очнуться.