Прошедшие войны. I том

– А кто знает? – возмутился старик.

Разукрашенная большая пиала выпала из рук старухи, не разбилась и по глиняному полу покатилась под нары. Тяжело дыша, Хаза долго доставала ее, все причитала:

– Чтоб тебя съели голодные собаки! Как далеко закатилась, будто ноги выросли!

– Что ты там под нарами лазаешь? – всерьез крикнул старик. – Где Кесирт? Почему ты ничего не знаешь?

Хаза выползла из-под нар, долго возилась над тазиком, ополаскивая кипятком пиалу, затем, не поворачиваясь лицом к старику, тихо, с покорностью сказала:

– Что я с ней могу сделать? Не сложилась судьба у дочки… Не везет нам в жизни.

Видно, Богу так угодно… А Кесирт давно живет своим умом. Если бы не она, кто бы нас кормил? На мельницу редко кто приходит… Да и что ей здесь делать?.. Пусть живет своей жизнью. А то, как и я, здесь помрет в одиночестве.

– Хватит, хватит ныть, – перебил ее Баки-Хаджи более спокойным, даже виноватым голосом.

– А что, всю жизнь я в одиночестве в этой глуши. Одна зимняя ночь здесь чего стоит, – уже тверже заговорила Хаза, наливая в посуду калмыцкий чай.

– Так ты хоть знаешь, чем она там занимается? – вновь перебил ее старик.

– Знаю. Позора от нее не будет… А занимается она торговлей… Не от хорошей жизни… Говорит, что к зиме уедем мы отсюда, то ли в Грозный, то ли в Гудермес. Там, она говорит, большие города. Есть работа. И главное, никто не будет тыкать, кто ты и какого ты рода.

Старик попытался отпить глоток чая, обжег рот.

– Ты что это, спятила, что ли? – вновь вскипел он.

 – И ты дура, и твоя Кесирт дура. Куда это вы собрались ехать? Кто вас туда пустит?

Неожиданно для муллы Хаза посмотрела прямо ему в лицо и добродушно улыбнулась, обнажая беззубый рот, сощурив выцветшие тусклые глаза.

– Мне-то ты такое сказать можешь. И я роптать не буду, а вот как ты это Кесирт скажешь – не представляю. Слава Богу, что хотя бы в этом она не в меня. Молодец – дочь!

Во дворе дружно залаяли собаки, послышался конский топот.

Старики с удивлением замолкли, Хаза выбежала наружу.

– Добрый день! Ваша здесь? – услышал Баки-Хаджи родной голос младшего брата.

Через минуту запыхавшийся, весь красный с ветра, с капельками влаги на усах, низко пригибаясь в дверях, ввалился Косум.

С детства живя под благодатной, надежной кроной старших братьев, Косум никогда ни о чем не заботился. Жил вольготно, себе в радость; он знал, что за него думают, работают, решают.