Времени холст. Избранное

АЛЬФА И ОМЕГА ЕВГЕНИЯ ЛУКИНА

Стихи и проза

Читаю часы

Читаю часы на воротах вокзальных:

Там цифры томятся в колодках печальных,

Там пишет последнюю летопись ночь.

Там острая стрелка – клинок харалужный,

Ипатьевский штык со щербиной натружной,

Впопад подвернувшийся Углича нож.

Настала пора называть виноватых,

Каких-нибудь стрелочников, провожатых:

Столетие смутное, час роковой,

А он, полуночный, и вправду не ровен,

Но в темном былом, видит Бог, не виновен —

Виновен царевич, сапожник, портной.

Я тоже, я тоже виновен, не скрою:

Плачу за столетие собственной кровью,

А кто виноват, оправдается враз:

Младенца убить? То минутное дело,

Так время сказало, так время велело,

Которое знать не желает про нас.

Читаю часы на воротах вокзальных,

Там цифры томятся в колодках печальных,

Там острая стрелка – ипатьевский штык.

Ни милости, ни покаянья не будет.

Сам Каин себя никогда не осудит,

Ни водка, ни крест не развяжут язык.

1989

Сталин с нами

Опыт расщепления сознания

1

В час, когда на войну призывала труба полковая

И над русской твердыней взошла роковая звезда,

Все языки смешались, вся Русь поднялась кочевая,

И на Запад пошли, и пошли на Восток поезда.

В час, когда наступила пора и прощать, и прощаться,

Сын явился к отцу в золоченый кремлевский дворец:

«Что мне делать, отец?» – Тот ответил:

«Идти и сражаться!».

Разве мог в этот час по-другому ответить отец?

Но когда на рассвете куранты пробили державно,

О пленении сына ему доложил вестовой,

Он подумал, что выбыл еще один воин бесславно

Из состава полка.

И фельдмаршала, взятого в плен у бойниц Сталинграда,

Он менять на бесславного сына не стал, дав отказ,

Ибо на полководца, сказал, не меняю солдата.

И замолк. И табак золотой в его трубке погас.

И стоял вестовой, потрясенный услышанной речью,

Но молчал он, задумавшись, не замечал никого.

И, казалось, душа содрогалась в нем по-человечьи,

Если стоит считать, что имелась душа у него.

2

Как в двенадцать часов бьют державно куранты

на Спасской,

Он из гроба встает и отряхивает пыль веков.

Перед ним спит Москва, и, сверкая во мгле азиатской,

Острый месяц украдкой срезает кресты с куполов.

Как в двенадцать часов он идет, не спеша, мостовою,

Равномерно стучат по брусчатке его кирзачи.