Седой Кавказ. Книга 2

С каждым месяцем комендатуре урезали паек, и порой казалось, что их вовсе забыли, и если бы не зарплата Тыкве, после которой он, уходя в запой, по-барски расщедривался, можно было бы подумать, что они никому не нужны и в принципе вольны.

Появление Самбиева возродило кое-какие надежды, но вскоре выяснилось – тщетно. Разваливается огромное государство, а что там комендатура!

Самбиев своему положению рад и не рад. Рад, что спокойно, и никому до него дела нет. Не рад, и даже сильно мучается, особенно по ночам, что хоть и считается вольным поселенцем, на самом деле – каторжник, не свободный, гражданин под номером: без паспорта, без прав, без чего-либо еще, кроме возможности малость поесть какой-то баланды, вдоволь, до невмоготы поспать и слоняться по территории без дела.

До жгучей боли в сердце переживает он свой арест. И надо же, в самые молодые годы, когда надо жить и создавать, он сослан в Сибирь. Более всего он страдает от того, что дома в полуголодном состоянии брошенные на произвол судьбы остались одни женщины и дети.

Ух! Растерзал бы его Арзо! Так это в гневе. А потом поостынет и вспомнит, что раз попытался – от того и он и брат сидят, и далеко сидят, не в Грозном или хотя бы рядом с Кавказом, а в Сибири.

Казалось, что от этих мучений он с ума сойдет; чувства мести и злобы съедали его, неотступно терзали. Однако неволя есть неволя, и вскоре чисто физические страдания превалировали над моральными, и он, как привязанное к пустому стойлу животное, стал все больше и больше думать о своих невзгодах и болячках, о том, как выжить, как существовать.

А думать есть о чем.

В грозненской тюрьме на более-менее сносных харчах он жил спокойно, особо не терзаясь голодом. После избиения ему стали досаждать резкие боли в животе, обостряющиеся при еде. Во время пересылки в вагоне, где питание совсем несносное, боли совсем прекратились, но замучило расстройство: и есть не ест, а позывы не прекращаются. Ежечасно конвоиры его в по нужде не пускали, и от этого он мучился вдвойне.