Учитель истории

 – Я настоящий горец, я знаю, что такое гостеприимство. Я ему подарю… вещь гораздо дороже этих часов.

– Ха-ха-ха! – хором насмехалась толпа.

– Что ж ты ему подаришь?

– Может, последнюю бабушкину телку?

– Да нет, свои горшки.

– А может, откопанный череп?!

– Сейчас посмотрите, – разъярился Малхаз, кривой иноходью побежал домой, кое-кто последовал за ним.

Через минуту Малхаз вышел, бережно неся перед собой картину, и так случилось, что именно в это мгновение солнце закрылось плотной тучей, стало сумрачно, тревожно.

Толпа сразу смолкла.

– Напоили беднягу, – жалобно сказала одна женщина.

– А когда от них польза была, на равнине все пьяницы.

– А картина красивая!

– Вот такую невесту он ищет, потому и не женится.

– Отведите его домой.

Насилу Шамсадова завели во двор, однако в дом идти он противился. Когда последних ротозеев старики прогнали со двора, учитель истории, оставшись в одиночестве, установил картину к стене и пьяно кричал:

– Что эти бестолочи понимают! Что они видели?! Ты, – тыкал пальцем он в грудь женщины с картины, – будешь висеть в лучших галереях Европы и Америки! Мое имя узнает весь мир! Мне будут позировать королевы и президенты! Я стану великим и богатым! – орал он.

Первая крупная капля упала рядом с ним, следующая ударила в голову, а затем зачастили, запахло пылью, от порыва ветра зашумела листва, дождь усилился, грянул гром, совсем рядом блеснула молния. Стихия полностью заглушила надрыв учителя истории, но он упорно стоял и жестикулировал перед картиной вопреки всему; тут подоспели соседи, вначале картину, а потом самого Шамсадова занесли в дом.

Он очнулся глубокой ночью. От раскрытого настежь окна знобило. Буря ушла на восток, и теперь из-за далеких перевалов доносился гул небосвода, который в унисон сливался с разбухшими от обильного ливня ревом водопада, рычанием Аргуна и головной болью Малхаза. Редкие всполохи уходящей зарницы озаряли проем окна, тускло освещали комнату. С замирающим сердцем он первым делом глянул в сторону картины – ее нет.

От щемящей тревоги резко вскочил, на мокром от дождя полу поскользнулся, больно ушибся о нары, но, не обращая на эту боль внимание, озирался в потемках. Новая вспышка молнии, и он в упор выхватил ЕЕ гнетущий, брезгливо-укоризненный взгляд; картина, как ненужный хлам, стояла на полу, заставленная в угол. Он осторожно взялся за ее рамку, боясь оступиться в темноте, бережно поставил на прежнее место.