Сто стихотворений

В гирляндах ночной Вифлеем —

но страшно и холодно всем!

Раздвигая миры Эвклида,

время сматывая в клубок,

волхвы идут на восток,

но дороги во тьме не видно.

Укатился в глухую ночь

шерстяной их клубок овечий,

и уходят они за вещей

теплой нитью, ведущей прочь.

Завывает зурна метели,

зазывает звезду пустынь

в те края, где родился сын

человеческий в божьем теле.

И является трем волхвам,

путеводным лучом сияя,

та звезда – и, дойдя до края,

время делится пополам.

Оттепель. Зимнее солнцестоянье.

Дух согревают пунш и имбирь.

Свадебным гимном соединяя

прошлое с будущим, старый снегирь

ищет привычные очертанья

в небе ночном, где отныне пустырь.

Словно ответа в этой вселенной

ждет он и вновь посылает вовне

песню, подобную флейте военной,

смерть одолевший в честной войне.

Ждет, когда вспыхнет звезда, и победный

возглас раздастся в немой вышине.

Возвращайся, мой блудный сын,

непослушливый сын-приблуда.

Дом ослаб, и очаг остыл.

Но в овине творится чудо.

Возвращайся путем зерна,

как склевавшая зерна птица.

Ждет тебя у печи жена,

до заутрени молодится.

Возвращайся, а я врата

отворю в ожиданье встречи,

замечая, как изо рта

теплый пар летит человечий.

Где Рождество, там елочные ясли,

животных неразгаданный язык.

Роженица молчит – но очи ясны.

И даже Ирод истину постиг.

Отныне против силы будет сила

и над земною властью будет власть.

И валит из трубы неторопливо

молочный пар, вздымаясь и клубясь.

Новогодний воздух, пропахший серой.

Грохот стоит такой, что дрожат билборды.

Завывают сиреной рено и форды.

Снег сверкает огнями, хоть сам он серый.

Связь прерывается, перегрузка линий.

И, должно быть, далекому абоненту

больше нечего сообщить в полночь эту

такого, чтоб голос не превратился в иней.

О, зимние грозы,

без ливней, без молний.

Приходят, как слезы,

но только безмолвней.

Приходят, как дети,

без бури и грома,

как будто на свете

давно все знакомо.

Приходят, как строки

с простыми словами,

последние сроки

свершая над нами.

Когда Бог проснется и из дымчатой перины рококо

взглянет на то, что снизу под ним творится,

кто-то, возможно, вздрогнет, перекрестится —

но не я, ибо иго мне благо, и бремя мое легко.