Чернилами добра и зла

Не то что в горы, а в город лень мне —

Я домосед.

Пусть гора приходит

И ткнётся пиком в сустав коленный.

Скажу не шутку, понизив голос:

Высоты в цифрах точны, но лживы.

Отсчёт для неба веду от пола.

Я – небожитель, но с кровью в жилах.

Нелепо, в тучу упёршись взглядом,

Просить о хлебе насущном Бога.

Он не за нею, а где-то рядом,

В гостях нежданных моих порогов.

Дорога совиного стола

Пришельца дом осмотрит строго.

Узнав же, отопрёт.

Как приглашение к порогу —

Возьмёт под козырёк.

И дверью мне заулыбавшись,

Распахнутой – впустить,

Смахнёт с подошвы лист опавший,

Прилипший по пути.

Войду и соблюду примету —

У двери помолчать,

Присев на крае табурета

К удаче в добрый час —

В начале той дороги дальней:

К столу, гнезду для сов,

А после трёх – к совиной спальне,

Где пересадка в сон,

Тревожный путь в ночных одеждах

За лунным серебром,

Где страх-разбойник неизбежен,

Как утренний порог.

За ним, найдя покой в движенье,

Я отдохну от слов.

Под пледом из мужчин и женщин

Уютно и тепло.

На сквозняках чужих порогов,

Где лоб ласкает ствол,

Я снова захочу в дорогу

Домой, где степью – стол.

Дорога

Запорожные тысячи вёрст

Начинаются с чарки одной —

Запорожной, а если ты гость,

Что не пеш, то ещё – стременной.

И дороже дорожные дни,

Чем под крышей похмелье ума.

Отдавание сердце полнит,

Получение – только карман.

Но дорога не всякому впрок,

Ведь прочнее и пьянство, и печь.

Отдавать ухожу за порог,

Предъявлять подорожную песнь.

Дюна Пилата (Дюна Пила)

От берега Бискайского залива

Передвигает дюна килотонны

Песка времён, запас его бездонен.

Она стара, как мир, нетороплива

И сахарно бела, и монотонна.

Умолкшие утопленницы-сосны

Погибли под сандалией Пилата.

Всё выше холка у волны и плата

За безразличье, неподвижность, косность.

О пинии, как жалко вас, безлапых!

По дну пришла, вползла на берег снулый,

Засахарив прибрежную часовню;

В ней аквитанский колокол качнула,

Язык его застыл, умолк, ненужный.

Над ним часы песочные бессловны.

Тысячелетья движется к Парижу,

Уже в три раза выше Нотр-Дама.

Верхушку башни Эйфелевой вижу

Заброшенною нефтяною вышкой

Над Нотр-Дюной, белой и упрямой.