Лорды с Болотен-стрит

Суслики столбиками стояли у своих нор и насмешливо пересвистывались:

– Куда прёте, дурачьё!

Трясогузка пристала у дороги, скакала по стволам, чуть не по головам (руки заняты, прогнать) и разорялась:

– Ведь не ваше! Ведь не ваше!

Наше, дура! Теперь наше – мы столько выстрадали ради этих штанг, ради футбола, ради нашей большой мечты. Однако, что толку с ней спорить – дороге не видно конца, мучили и голод, и жажда, натёрли плечи эти проклятые лесины.

Шли полем, виден стал посёлок, но силы были на исходе. Перекуры стали чаще, пройденные отрезки всё короче.

Валерке Журавлёву толстый комель достался. Он пыхтит и отдувается, его румяная физиономия сочится потом. Я иду впереди с тонким концом сосны на плече.

– Не плохо бы дождичка, а Валер?

– Лучше селёдочки с луком и молоком.

Валерка всё на свете ест с молоком, потому он такой толстый, и зовут его Халва.

– Не трави душу, гад.

– Слушай, если нас не покормить несколько дней, я только похудею, а ты-то, наверняка, сдохнешь.

– С чего бы это?

– У меня жирок с запасом, а у тебя кожа да кости.

– Если голодать придётся всей команде, – парирую я, – тебя первого съедят.

Валерка замолчал, а я подумал, что он подозрительно начал поглядывать на остальных – готовы ли те к людоедству или ещё потерпят немного.

За такими пустыми разговорами нудно тянулось время. Мы несли штанги по двое, и ещё двое отдыхали, впрягаясь в ношу после очередного перекура. И вдруг бунт. Отдохнувший Сашка Ломовцев отказался нести сосёнку.

– Боливар выдохся, и бревна ему не снести, – объявил он, мрачно глядя меж своих коленок.

– Ну-ка, дай мне руку, – подошёл к нему Андрей Шиляев. – Я сначала её жму, а потом бью в торец, потому что терпеть не могу жать пятерню покойнику.

Сашка не испугался, лишь проворчал глухо:

– Бросьте меня здесь. А мамке скажите, чтоб пришла за мной с тележкой – сам не дойду.

– Ты дурак, мастер, – сказал его напарник Серёжка Колыбельников. – Столько протащиться и бросить сейчас, у самого дома.… Не понесёшь – мы тебя из команды того, выгоним.

Сашка упал на спину, заложив руки за голову, с тоскою глядя в небеса:

– Да хоть запинайте до смерти – дальше ни шагу…

– И не хочется, и жалко, да нельзя упускать такой случай, – сказал Колыбеля и стал кидаться в строптивого Ломяна сосновыми шишками, припасенными для младшего брата.