В пламени (Избранные новеллы)

 – Господи Иисусе Христе…»

Однако Настка с натугой встала и, взяв посошок, сделала несколько шагов, словно не своими ногами.

– Переложите на скамью, ничком, – сказала тихонько.

Сыновья перенесли отца, положили на широкую скамейку.

– Выйдите.

И принялась лечить расслабленное теле, время от времени оставляя на сером полотне капли своей крови. Лаврин то сцепит зубы и терпит, а то вдруг и охнет, аж хлопцы заглядывают из сеней, что там такое. А Настка все складывает суставчик к суставчику и хрящик к хрящику да, все так же тихонько, говаривает к Лаврину:

– Хорошо, мил человек, что не послушал того, в чертополохе, и не свернул прочь.

И еще хорошо, что садясь в повозку, дорогу перекрестил и себя. Если б не это – не помогли бы тебе мои руки. Но плохо то, что у тебя на самом дне, – что взял краденое. Ты же знал, что это краденое. А худое худым и кончится. Иди и больше не греши, – закончила работу Настка.

Лаврин поднялся со скамьи – как на свет родился. Куда и девалась невыносимая боль! Выпрямился, потянулся – и стремглав из хаты!!

Уже когда выезжали с Демидовки и улеглась первая радость, вспомнил Лаврин, что ж не отблагодарил Настку, даже спасибо не сказал.

Ану скорей обратно! Повернули лошадей, заехали на тот же двор, сбросили с телеги мешок зерна. Лаврин зашел в дом поблагодарить.

Настка все так же сидела у стола, опустив тяжелые руки на колени. Только с чела вполоборота кровь не проступала на белой восковой коже, а катилась крупными каплями.

Лаврин обождал минуту. Другую.

Тишина была густа и возвышенна. Даже страшна. И решил нарушить ее, кашлянув в кулак:

– Настка… – Вдруг пришло на ум, что следует не так: – Сестро Анастасие… Спаси, Боже… и… прости, Боже… – И вышел из хаты.

Ехали себе дальше в местечко под то же пение жаворонка.

«Чем это когда тятя прогрешились так, как та баба говорила?» – думал старший сын.

– А что оно та баба, тять, говорила?… – брякнул меньший, да прикусил язык.

Только подъехали к мельнице, как мельник, давний приятель Лаврина, с которым еще в царскую воевали, радостно улыбнулся, подбежал к нему, поздоровались за руку, обнялись, да все что-то рассказывал, все балакал, все отводя и отводя в сторону для оживленного разговора, так что Лаврину и не отойти, а сыновья тем временем разгружали воз и разгружали – мешок за мешком, мешок за мешком, аж на самом дне… Ишь ты, что это?

Это был сверток, то что-то, завернутое в Стецевую холстину: большой дорогой платок с кистями в яркие красные цветы.