В Братстве зажжённой искры. Альманах. Выпуск 5

Вот и рассвет, просыпаться невмочь,

и наблюдаешь воочью,

как завершилась московская ночь

питерской белою ночью.

Память неверная, стершийся след,

временность и запоздалость —

то, чего не было, то, чего нет,

что между строчек осталось.

Белая ночь обошла пустыри,

небо курится нагое.

Две повстречавшихся в небе зари

движутся на Бологое.

МИСТЕРИЯ ЛИВНЯ

Нет ни слова о них ни в каких фаблио:

не поверит в них ум ни один недалёкий:

всей-то жизни полдня им, несчастным и.

им, доверчивым врио родной Самотёки.

Впрочем, если б не дождь, никому никогда

не слыхать бы о них даже сплетен на рынке,

этих жутких быличек, о том, как вода

превращается в море над руслом Неглинки.

Поначалу ручей, чуть попозже – река,

этот ливень дорогу спешит обезбрежить.

В мутной пене плывет что-то вроде снетка,

что-то вроде ерша – водопольная нежить.

Хлещет буря, куски облаков полоща,

пляшет с молнией гром, как с сестрицею братец,

не-голавль догоняет совсем-не-леща,

рассекая косяк не-совсем-каракатиц.

Но плывет мелюзга, убедись да позырь:

упражняется пена в пустом пилотаже,

пробежал три вершка, да и лопнул пузырь,

и со всеми другими история та же.

Но и той, уцелевшей в пути голытьбе,

что умчалась на юг, весь бульвар измазюкав,

никуда не удастся нырнуть на Трубе —

там шипит и кипит водовертье у люков.

И нырнувшим приходится быть начеку,

у хозяев Неглинки не празднуют труса:

в темноте предстает чужаку-новичку

низовое болото, трясина, чаруса.

Под землей начинается путь в антимир:

здесь колодезник в черном безумье хохочет,

здесь балчужник для змей понастроил квартир,

здесь бакалденник зубы щербатые точит.

Только черту едва ли опасен шайтан,

никогда не воюет изнанка с исподом,

все растут пузыри, все вбирают метан,

все грозят на свиданку рвануть с кислородом.

Убирайся с дороги, соплю не топырь,

уползи за Можай от сливного колодца:

по Неглинке плывет исполинский пузырь,

и, похоже, вот-вот под Манежем взорвется.

Только пыжится это чудовище зря,

в небесах на восток уползли диплодоки,

оборвалась короткая жизнь пузыря,

и закончился дождь, и сухи водостоки.

…Водяные о чем-то своем в черневе,

успокоясь немного, бурчат неохоче,

и с трудом засыпают, и в Нижней Москве —

ни рассвета, ни дня, ни заката, ни ночи.

ГЕРМАН РОРШАХ. ДЕСЯТИКЛЕТКА. 1914

Ю. С.