Путешественники

Ружье и все принадлежности к нему он «занял» у отца, а лодку – в таможне Гутуевского порта.

– Знаешь, на ней Василий постоянно ездил, – пояснил он.

Василий – наш добрый знакомый, таможенник, не раз угощавший нас всякими продуктами юга в то время, когда я гостил у Володьки.

Целый ворох всякой провизии мой приятель нашел, конечно, в кладовой у матери, а опустошенная копилка составила запасной капитал.

Ровно три дня Володька поднимался против течения к Шлиссельбургу, подчас прицепляясь к караванам барок, тянувшихся на буксирах, и сегодня утром наконец добрался до Беляева.

Сначала он сам хотел явиться к нам, но, сообразив, что это может повлечь за собой всякие недоразумения, решил послать мне записку с первым встреченным мальчуганом. Ему попался Федька, лучше которого вряд ли кто сумел бы выполнить это поручение.

Такова была в нескольких словах история Володькиного путешествия. Конечно, он рассказал ее гораздо пространнее и не забыл порисоваться передо мной, с умыслом говоря весьма небрежно о самых интересных своих приключениях.

– Теперь поеду дальше, – закончил он.

– А зачем ты сюда ехал? – спросил я его. – Ведь по Финскому заливу лучше.

– Там могли поймать! Ведь все на запад едут, а я нарочно на север. Кому в голову придет искать? Да там и через шведскую границу легче перебраться…

Мне показалось, что не одни эти причины заставили моего друга ехать к Шлиссельбургу. Он по чему-то не договаривал самой сути дела. А я ждал, когда он предложит мне ехать с ним вместе.

Мы замолчали.

– Ты когда ехать собираешься? – спросил я.

– Утром… – Володька низко наклонился над свертками. – Утром не так жарко…

Наконец он все-таки решился.

– Ленька… А ты никогда… не поедешь в… Америку? – спросил он, не глядя на меня.

– Нет… Не знаю, право… Может быть…

Совсем не это хотелось мне сказать, и я крайне досадовал на свой глупый ответ, почему-то сорвавшийся с языка.

– А поехать со мной не хочешь? – стараясь придать своему вопросу самый безразличный тон, снова проговорил Володька.

Он даже вздумал беспечно свистнуть, но горло дрогнуло, и свист не вышел таким, как ему хотелось: хладнокровие изменило.

Этого вопроса только и не хватало, хотя он совсем не был для меня неожиданностью.