Мертвая долина. Том первый

Потом отбросил с лица бесконечно мешающиеся лохмы и с укором спросил:

– Когда ты меня пострижешь наконец?

– Бабушка год не велела, – неожиданно строго посмотрела девушка. – Ты же не хочешь обидеть ее память?

– Нет.

– Тогда терпи. Еще половина срока осталась.

Дед тяжко вздохнул. Но вдруг встрепенулся, как-то странно наклонил голову и, пристально взглянув на внучку, скрипучим голосом попросил:

– Спой мне, Гайка. Спой что-нибудь… для настроения. А потом и поедем. Куда-нибудь на юг.

Девушка тут же кивнула.

– Хорошо, дедушка. Что ты хочешь, чтобы я спела?

– Все равно. Я хочу послушать твой голос.

Господин Ридолас краем глаза отметил, как разулыбался до ушей трактирщик и как мгновенно примолк весь остальной народ, а потом с удивлением понял, что все с нетерпением ждут песни. Причем ждут так, словно она действительно того стоила.

Девушка отодвинула от себя тарелку, знаком велела слугам убрать со стола.

– А без слов можно?

– Конечно, – пожал широкими плечами бронзоволосый.

– Мне без разницы, – кивнул второй. Третий знаком показал, что тоже не возражает, и она успокоенно отвернулась. А потом снова тронула необычный инструмент и, улыбнувшись деду, тихонько замурлыкала какую-то необычную мелодию, которую, благодаря воцарившейся в зале тишине, могли слышать все желающие.

Господин Ридолас в третий раз за сегодняшнее утро несказанно удивился – голос у девушки действительно оказался потрясающим: высоким, звонким и до того чистым, что в это просто не верилось. Если бы она захотела, то могла бы прослыть знатной певуньей. Такой голос не отказались бы послушать и взыскательные горожане. Он бы украсил собой любой храм. Любой хор. Даже так, без всяких слов и раскрытия своей истинной силы.

Циркач пораженно покачал головой.

Да-а-а… надо думать, что весь трактир восторженно замер. Кажется, Ир был прав: голос у девушки изумительный. Недаром затаили дыхание все присутствующие, включая даже женщин. Недаром мужчины отставили пиво в сторону и притихли, а слуги прекратили шнырять по переполненному залу. Потому что по-другому было просто нельзя.