Днище

– Да ты со всей силы вмажь, чё ты, а то будешь лошарой, – подначивал теперь уже Пашка, с удовольствием став из обвиняемого обвинителем.

Сашка пнул сильнее, потом ещё, потом отошёл, разбежался и, как в футболе, ударил с пыра прямо в ухо обосновавшемуся в кустах туловищу.

– А, сука, бля! – крикнул труп, – Валера, падла, я те щас голову оторву и в жопу засуну, чебурек с говном, плинтус червивый, – и, продолжая на ходу изобретать фразы, о которых никогда не слышали Даль с Ожеговым, но смысл которых был сразу понятен, бывший труп встал на четвереньки и, как лев, потряс гривой с листьями и палочками, которые напоминали скорее гнездо, покинутое птицами навсегда.

Коллеги по удавшемуся эксперименту воскрешения из мёртвых, изрядно перетрусив, побежали через лесок к себе во двор. Из окна уже наполовину торчала Сашкина мама, приглашавшая их для исполнения ежедневного обеденного ритуала.

– Идём! – крикнули они хором и пулей побежали в подъезд.

Глава 2

Бывший бизнесмен, а ныне профессионал в употреблении всего, что горит и ночёвках в экстремальных условиях, с чудом оставшейся пропиской без закреплённой, правда, жилплощади, Леонид Израилевич Куц потирал ушибленное ухо в попытке сообразить всё сразу.

Непонятно было и то, как его зовут, и то, что он тут делает, и всякие другие мелочи жизни. Единственное, что можно было точно определить по тёплому комку чуть ниже спины, это единственное определять не хотелось. В голове, в разжиженных жизнью мыслях, плавала твёрдая, угловатая фраза: Валера, падла! Она царапала измученный мозг, билась о стенки черепа, желая вырваться из заточения и полететь на юг с перелётными птицами, оставив своего тюремщика и дальше почивать в кустарнике в испачканных алкогольной комой штанах.

Лёня Куц, сделав сверхусилие, вспомнил всё разом, и от этого стало душно и затошнило. Затем он вытер грязный рот рукавом не менее грязного пальто и встал. Потом присел на корточки и незаметно избавил свою единственную пару брюк от отяжелявшего их и душу груза.

– Фух, выпить бы, – сказал Лёня вслух самому себе и удивился, услышав чужой, упавший до самых низших октав, голос.

Правое ухо горело, но вспоминать Куца было не кому, поэтому смутная догадка о покушении на целостность верхней части его туловища превратилась в непоколебимую уверенность вины того самого Валеры, образ которого столь метко очерчивался словом «падла». Но мстить, сколь бы благородными ни были порывы, не представлялось возможным без поправки здоровья.