Перо из крыла Ангела. Тайны творчества

Вернее, слушал Рыжий, там речь как раз шла о восточных бесах, о зеркалах, о свидании, когда она решила, что он хочет пригласить ее на ночь к профессору.

Студенты были включены в лекцию, шутили, переспрашивали, цитировали. Но Гений ничего этого не слышал, в восторг его привело то, что она была так близко.

А потом Елизавета заметила их и оборвала свой страстный рассказ.

И сотня голов повернулась туда, где они сидели, и все замерли, даже затаили дыхание.

– Артисты, а как здорово, если бы пожаловал сам Гений, – только и произнес кто-то.

Рыжий перевел дыхание – спасибо, театру и кино, как бы он выкрутился, даже сам не представлял… Недоверчивые, они даже и не представляют, что были рядом с Гением..

№№№№№№№№

Свидание Гения и Елизаветы было в старом кафе на набережной.

Столик в углу, где их никто бы не узнал, никто не смог бы помешать, он волновался так, словно делал ей предложение, и они были едва знакомы.

Царица улыбнулась:

– Я не смогу уйти, они так любят и тебя и наш роман, кто же им еще расскажет обо всем…

– Но я не смогу жить без тебя

– Тогда оставайся.

– Не могу, я уже так привык работать в тишине и покое, а здесь на улицах расстреливают боевых офицеров…

– Но это не так страшно, дорогой, как то уныние и тишина, которая сводит с ума любого.

– Я знал, что творение отомстит за предательство, а месть, как говорит Темный, это закуска, которую подают холодной.

А потом зазвучал вальс, белый вальс и Елизавета пригласила Гения.

Они кружились в полутемном зале, и кажется, готовы были улететь куда-то в просторы. И все, кто были в старом кафе, повернулись, чтобы полюбоваться этой прекрасной парой.

– Сейчас никто так не танцует, – говорила какая-то старушка, которая боялась признаться своему спутнику, что она видела Гения и императрицу, это были они, хотя этого не может быть, но ведь было… Они вернулись в этом мир вместе, они танцевали рядом, и они наконец-то были счастливы.

В печали бытия есть странная примета:

Сближение на миг, разлука на века.

И этот свет во мгле, и бденье до рассвета,

Когда уже беседа наивна и легка.

И больше страсти бред не виснет в полумраке,

Когда обиды свет не может не терзать.

В такие вот часы написаны все драмы.

Но мы, не веря им, врываемся опять,

В какие-то стихи вплетаемся наивно,

Какие-то грехи готовы повторить.

И в предрассветный час смиряются все ливни,

И стрекоза над розой отчаянно кружит.