Альпийский синдром

– А ты не расшибся? Отделался царапинами? Что за царапины?

Игорек отмахнулся: все хорошо, царапины и царапины, большое дело.

– А машина?

Нехотя, сквозь зубы, Игорек поведал о разбитой «семерке».

– Ну вот, ну вот! – сказала Даша и, стараясь придать твердости голосу, подплывавшему слезами, подошла ко мне и, хмурясь, с возгласом: «Ну-ка!» – осмотрела поврежденную руку, бережно коснулась плеча, затем решительно стянула косынку и тряхнула волосами. – Собирайся. Поедем в травмпункт.

– Черта с два! – буркнул я злобно.

Начмед госпиталя инвалидов отечественной войны Синицын Леонид Львович, мой давний приятель, поднял трубку после первого же гудка, точно ждал и не мог дождаться, чтобы кто-нибудь ему позвонил.

– Слушаю вас внимательно, – прогудел преувеличенно бодрый голос, и сомнения меня обуяли, я даже переспросил: «Леонид Львович?» – но тотчас меня уверили: – Кто ж еще?! А это у нас?.

– Он самый. Водку пьянствуешь?

– Окстись! Врут, что доктора спирт хлещут. Я предпочитаю коньячок. – В трубке зачмокало, и я не без зависти сообразил, что там, на том конце провода, закусывают лимончиком. – Ты где? Давай заходи! Только быстро, источник иссякает…

Я сказал: и ладно, и бог с ним, с источником – припадать не намерен. А звоню по делу: нужен толковый хирург или ортопед.

– А патологоанатома не хочешь? Ладно, шучу. Ортопед имеется, он же хирург, – вот он, голубчик, сидит рядом. Может разрезать, может вправить – чего душа пожелает. Приходи, а то на самом деле допьем…

– Я пойду с тобой, – сказала Даша, – только переоденусь. И не спорь со мной! А ты, – обернулась она к Игорьку и участливо положила ему на плечо худенькую ладошку, – ты не расстраивайся понапрасну. Иди домой, выспись, а завтра поговорим. Все обойдется, вот увидишь.

Она запнулась и посмотрела на нас с мягкой укоризной – сперва на меня (как ты мог пьяным сесть за руль? подставил мальчишку), потом на Игорька (а ты куда смотрел? я ведь предупреждала, просила). Я и не хотел – поморщился: «мальчишка» нравился Даше, она опекала и защищала его, – и это было бы смешно, если б не моя скрытная природная ревность ко всему, направленному в ней вне меня. Но ревность тотчас забылась, не до ревности теперь было.