Альпийский синдром

 – Каким выйдет конец?»

7. Лучший в городе ортопед

Несомненно, Даша была сердита за мое внезапное утреннее бегство из дома, – и, прежде чем войти, я несколько минут стоял на пороге и собирался с мыслями: что скажу, как оправдаюсь? Но голова была пуста, плечо ныло и своим неусыпным нытьем не позволяло сосредоточиться, придумать внятные слова оправдания. Или не в нытье было дело – черт с ним, с плечом! – в том, что за происшествием с разбитой машиной таилась тьма, неизвестность: что будет теперь со мной, с нами всеми?

Я уже совсем было собрался с духом, как дверь внезапно распахнулась, и Даша, в рабочем трико, в блузке и легкой косынке, схваченной узелком под затылком, едва не столкнулась со мной на порожке.

– Ну, разумеется!.. – начала она, глядя на меня из-за стекол очков с тем выражением на лице, которого более всего в ней опасался, но не договорила – вгляделась пристальнее, дрогнула уголками рта, затем перевела взгляд на Игорька, топчущегося где-то позади с видом побитой собаки, подавила в себе судорожный вздох и отступила вглубь коридора.

Боком проскользнув мимо нее, я прошел в комнату, где некогда, давно и неправдоподобно, угощал Мартынчука зайчатиной в сметане, обогнул стол и, загородившись им, устало сел на диван. Пружины скрипнули и поплыли, – и, если бы не Дашины глаза, испуганные и вопрошающие, я тотчас прилег бы на подушку и закрыл глаза. Но Даша молча стояла в проеме двери и, сжимая запястье одной руки пальцами другой, смотрела во все глаза, – и я не рискнул ни лечь, ни заговорить с нею – сидел и трусливо уводил взгляд, блуждал им по стенам и потолку, как напроказивший школьник.

– Что? – спросила наконец Даша.

– Надо бы Николаевича к врачу, – подал из коридора голос Игорек. – Ничего страшного, только рука… Что вы, нет никакого перелома! Но хорошо бы врача, врач посмотрит и скажет…

– Так, иди-ка сюда! – ухватив Игорька за предплечье, Даша втолкнула его в комнату и указала на стул.

Ерзая на стуле и переглядываясь со мной – так ли говорит, как нужно? – Игорек стал рассказывать о происшествии на дороге, путаясь и привирая, вернее, не договаривая о том, о чем, по его понятию, не стоило говорить. Я угрюмо молчал, тогда как Дашино лицо все более мрачнело, вытягивалось, и уже не сжимала, а теребила она запястье, взглядывая на меня, как на малого ребенка, – и тревожно, и жалостливо, и с немым укором.