Честное слово

Право, не страшно нисколько, – рассказывала Прасковья Ивановна больным и, главным образом, обращаясь к своей чёрненькой соседке. Та смотрела на неё ласково своими большими грустными глазами.

– Как я рада за вас… Я всё думала о вас. Как-то вы? И всё молилась… – тихо сказала она.

– Спасибо. Пустое эта операция… Ничего не слышно и не мучительно.

– Да, пустое дело здоровой, как ты… А вот моё грешное тело и посейчас ноет, – отозвалась старушка.

– Нет, тётушка, что ни говорите, а благодетельное дело этот сам «дух»-то, как его там зовут, – писклявым голосом заговорила женщина, похожая на монашку.

– Хлороформ его зовут, – сказала девочка.

– Ну, вот он, он самый и есть… Понюхаешь его… И хошь голову отрежь, не услышишь.

Больные рассмеялись.

– Это ты верно, тётушка, сказала. Коли голову отрежут – ничего не услышишь.

Кудрявая больная не спускала глаз с прачки. Та взглядывала на неё и улыбалась.

– Легко… Ничего… Операция-то… не тревожьтесь, милушка… Я себя совсем здоровой чувствую.

Точно ничего и не делали со мной. Право… Так-то и вы… Всё будет хорошо.

– Я рада за вас, рада за вашу дочку. Скоро вы поправитесь, встанете, уедете домой, – тихо отвечала ей соседка, глядя на неё пытливыми и благодарными глазами.

Прачку навестили муж и свекровь. Она была очень весела, разговорчива, вспоминала свою Пара-ню. Но много говорить ей после операции не позволили, а потому родные её скоро ушли домой. Все они были так довольны, так счастливы.

Через день делали операцию чёрненькой кудрявой Галине Григорьевне Даниленко.

Перед уходом в операционную комнату, она бросилась к прачке, обняла её, целовала ей руки, что-то долго шептала. И сквозь шёпот её несколько раз прорывались слова: «Честное слово… да… честное слово?!» Прачка благословила её, как мать дитя, и успокоительно серьёзно сказала: «Да, да, честное слово! Я уже обещала. Будьте спокойны!»

Операция прошла благополучно. Но нервная, исстрадавшаяся женщина была очень слаба.

Хлороформ переносила мучительно. Больные с жалостью смотрели на неё и слушали её тихие, жалобные стоны.

Она всё слабела. Сиделка и сестра от неё не отходили. Через день её загородили ширмами… Все больные поняли, что это значит. Стихли разговоры, шутки, смех. Было всем тяжело и грустно. Прасковья Ивановна даже плакала. Скоро её соседку унесли… Прачка стала креститься.

С ужасом, недоумением смотрела прачка Прасковья Ивановна на опустевшую кровать.