Атлантический цикл

Приходит он ко мне уж четверть века:

Зима, река замерзшая, рассвет…

И поднимаю, целю в человека

Лепажевский дуэльный пистолет.

Иду к нему я, он ко мне шагает

Через рассвета призрачную жуть,

И мой свинцовый шарик пробивает

Ему сюртук, рубашку, ребра, грудь.

Ну что ж – убит… Но нет конца кошмару,

Ведь через год я снова на реке

Увижу лес, увижу жернов старый

И шестигранный ствол в моей руке.

Январь приходит страшным наказаньем,

Когда сбылось в один из зимних дней

Проклятие и предзнаменованье

Моих кошмаров, памяти моей:

Ночной буран – теперь уже не ложный,

Свеча и несомненная постель,

Рассвет правдивый, жернов непреложный

И неопровержимая дуэль.

Кричу беззвучно, но в ответ ни слова.

Что это значит, боже мой, друзья?

Зачем теперь – и наяву – и снова

С приятелем своим стреляюсь я?

Мы оба знаем – мыслью, сердцем, нервом,

Как все случится, все произойдет:

Начнем сходиться, выстрелю я первым,

И пуля моя грудь ему пробьет.

Все как в том сне – «сходитесь» – я стреляю,

К нему бегу, хоть знаю – он убит.

И мой Владимир, друг мой, умирая,

С дыханием последним говорит:

«Не плачь, Евгений, бесполезна жалость,

Смиренно принимаю я судьбу:

То, что в кошмарах каждый год случалось,

Теперь случилось с нами наяву.

Прошу одно – в скитаниях по свету

Найди и, если сможешь, отомсти

Тому, по чьей вине случилось это.

Я ухожу. Auf Wiedersehen.

И снова год, как сон пустой, проходит,

И снова низок серый небосклон,

С волчихой волк на промысел выходит,

И снится мне все тот же старый сон:

Пять лошадей исходят белым паром…

Мой секундант. И секундант его.

Лесок. Две пули. Пистолетов пара.

Река, рассвет. И больше ничего.

Мы с ним стоим – два смертных дуэлянта

(От примиренья отказался он),

Молчим и ждем команды секунданта,

Обеих представителя сторон,

А тот кричит, очки держа за дужку,

Дуэльный соблюдая политес,

Противнику: «Готовы, monsieur Пушкин?»

Затем и мне: «А вы, monsieur Дантес?»

FIDELIS ET FORTIS

Как хорошо – жену в лесу повесить

На первом же попавшемся суку,

И сразу же надолго, лет на десять,

Военным стать в каком-нибудь полку.

Быть благородным, совести не слыша,

Быть другом, не жалея ни о ком,

И улицы вечернего Парижа

Насиловать то пулей, то клинком.