Атлантический цикл

Идут, смеясь, по каменному цирку,

Не ведая, зачем, какой закон

Позволил, чтоб привязывали Дирку

К рогам воловьим Зет и Амфион.

Несчастные и варварские души,

Не знаете ни альфы, ни аза!

Не слышите, имеющие уши?

Не видите, раскрывшие глаза?

А вперемешку с Кадмием и Паном,

Читал я в сотый раз, сходил с ума

От трех друзей с гасконцем д’Артаньяном

В тяжелой старой Библии Дюма.

Получены в подарок, иль с базара

Принесены, друг друга оттеня,

Не знаю, почему, два экземпляра

«Трех мушкетеров» были у меня.

Один – макулатурный, с фронтисписом,

Чуть кособокий, крепко сшитый том.

Портос, Атос там были с Арамисом

И шпагами на фоне голубом.

Другой – потолще, маленькой ладошкой

Я мерил переплет его витой,

С картонною оранжевой обложкой

И вырванною первою главой.

Какою эта книга мне казалась,

Констанцией средь прочих дульциней!

Раскрытая, раскрытой оставалась,

И буквы были четче и крупней.

А главное – две чудные картинки,

Бумагой папиросною шурша,

В ней трепетали в самой серединке,

Как вдох и выдох, сердце и душа.

Я помню, что одна изображала

Заросший двор французского кремля,

А в нем дуэль гвардейцев кардинала

И верных мушкетеров короля.

Упавший с невысокого откоса,

Лежал там в окровавленном гнилье,

Убитый в горло шпагою Атоса,

Де Каюзак, любимец Ришелье.

А на другой картинке, у бокала,

В огне предсмертном плача и горя,

От боли содрогаясь, умирала

Констанция в стенах монастыря.

И истиною было несомненной,

Не говорил хоть этого я вслух,

Что тайна окружающей Вселенной

Заключены в картинках этих двух.

Давал я клятву, что любой ценою,

Что уже точно, тысяча чертей,

Сейчас узнаю, вырву и раскрою,

Секрет бесценный этих двух смертей.

Не раскрывал… И мне уже в привычку

Вошло, что ладно, бог с ним, не сейчас,

И знал я, что смогу, найду отмычку

Теперь бесспорно, в следующий раз.

Де Бражелон, Мордаунт, Навсикая,

Терсит, Селена, герцог де Бонне, —

Так смешивались книги, проникая

Одна в другую, в яви и во сне.