Невинный семейный бизнес. Мелодрама с острыми краями

Но в целом, признаю, попытка была неплохой.

– Я не волшебник. Я только учусь.

– Не волшебник, похоже, это я! – вздохнула бабушка, смерив его критическим взглядом. Она резко затормозила, и Вовка влепился в её спину. – Пришли.

Вовка поднял голову и увидел большую надпись на куске фанеры, выполненную в лучших традициях иллюстрирования книг Достоевского. Они вошли, и Вовка принялся вертеть головой, как заведённый. И его можно было понять: этот недоюноша никогда не бывал в настоящем ломбарде. Ему мнились низкие потолки и керосиновые лампы, подслеповатый еврей в столетней жилетке, – а на деле оказалось: просто комнатёнка и чем-то смахивающий на сапожника противный дядька, которого уже через год смело можно будет называть противным старикашкой.

– Очки надень, – зашипела бабушка.

Вовка, подавив вздох, нацепил на нос уже знакомые очки с толстенными линзами.

– А вот выражение провинциального лопуха с лица сотри, – продолжала шипеть бабушка. – Ты – коренной ленинградец. Ты недоверчивый и расчетливый.

И под этот грозный шёпот Вовкино лицо стало меняться: брови собрались над переносицей, одна выше другой, губы сложились в скептическую усмешку, адресованную буквально всему, что встречал взгляд, высокомерный и презрительный. Плечи, в будущем обещавшие косую сажень, как-то ссохлись и съёжились. Вовка на глазах таял, кажется, даже пиджак стал ему велик. Бабушка явно была довольна.

– Я бы хотела сдать кольцо, – надменно объявила она, дойдя до заветного окошка, из которого тотчас, как чуткая кукушка, высунулась голова, до этого момента следившая за вошедшими через стекло и решётку.

Милейший, расцвечивая всё вокруг улыбкой, обнаруживающей основательный недостаток зубов, протянул руку.

Бабушка кивнула Вовке, и тот, мелко дважды кивнув в ответ, распахнул пальто, под которым оказался свитер, натянутый на рубашку. В её-то нагрудный карман и полез Вовка, демонстрируя чудеса неловкости.

Ленинградский Шейлок замер.

В коробочке лежало невероятно, изумительно изящное кольцо с одним-единственным камнем, мастерскую огранку которого не могло скрыть ни скудное освещение ломбарда, ни лоскут убогого бархата в коробочке.

– Ну? – нетерпеливо спросила бабушка.

– Боюсь, я не могу его взять, – с явным сожалением ответил оценщик, убирая линзу.