Избранная лирика

Я в качестве редактора

был близок к оппозиции,

и с авторами спорил я,

как левый демократ.

Но в силу разных факторов

сдавал свои позиции,

со многими поссорился,

и поменял формат.

Знавал триумф выигрыша,

куш чувствовал заранее,

садился не расслабленным

за карты, был не глуп.

Не занимал в долг ни гроша,

играл со всем старанием,

и часто мной ограбленным

оказывался клуб.

Гостил в поместье Грешнево,

бил дичь ружьем Ланкастера,

бекасами и утками

был полон мой ягдташ.

Лишенный лоска внешнего,

в поэзии был мастером,

но пропадать мог сутками

у Дунек и Наташ.

Считая пьянство бременем,

бичом бил без сомнения,

и сетовал нахмуренно,

что, мол, крестьянин пьет.

И тем же самым временем,

отстраивал в имении

добротный винокуренный

и прибыльный завод.

Я жил старинным барином,

ценил все блага быта я:

любовь красивой женщины

и тонкий вкус вина.

С народом солидарен, но

судьба моя забытая,

была с удачей венчана,

и выпита до дна.

В делах я был стервятником,

а в творчестве – работником,

всё для себя, ни разу вы,

не скажете: – мерси!

По жизни был развратником,

до денег был охотником.

Живется нам, Некрасовым,

неплохо на Руси.

Проездом из Ясной Поляны

В квартире нашей на постой

остановился Лев Толстой.

Он был косматый и седой,

спросил: – а как у вас с едой?

Я вспомнил – он не мясоед,

и предложил: – есть винегрет,

еще салат из лебеды…

– Не надо этой ерунды! —

таков Толстого был ответ.

Пожал плечами: нет, так нет.

– А что тогда подать Вам, граф?

– Сейчас решу. Откройте шкаф.

Вы разогрейте мне битков

и охладите водки штоф.

Затем сказал мой визави:

– Бегу из Ясной от Софи?.

С ней, как на каторге, она

мне не давала пить вина,

таскала мясо из борщей,

устал от этих овощей,

на жизнь ссужала мне гроши,

и все зудит: – пиши, пиши!

Притом друзей моих кляня,

короче, довела меня.

Дразнила: «хренов духобор»,

ведь это, право, перебор.

Я прыгнул в поезд и ту-ту!

Позволите остаться тут?

И вперил взгляд свой, что кинжал,

конечно, я не возражал.

Мы мирно ужинали, вдруг,

раздался в дверь негромкий стук.

В глазах Толстого был вопрос.