Против течения. Избранное

И для горстки ушедших в поход Ледяной

чёрный саван в приданое шила,

и, утративши веру, глядела с мольбой,

как во мглистых степях над казачьей рекой

ищет смерть в искупленье Корнилов.

Мы прекрасной земли

уберечь от врага не смогли,

тёмен край наш и дик,

запустел Богородицы дом, —

только как мы с ума не сошли,

только как мы с ума не сойдём,

видя смертные корчи единственной этой земли!

И одно нам осталось: хранить наш великий язык,

чтобы дальний потомок наш мог

ведать смысл давних слов в своей светлой и ясной дали —

муки, совесть и Бог.

1994

«И вот зима ступает на порог…»

И вот зима ступает на порог.

Окончен бал, и ветер свечи тушит.

И дышит вьюгой, задыхаясь, Блок, —

и н о й зимы предчувствуя удушье.

А завтра – кровь позор страны закон

временщиков нагайка хам диктатор, —

и новой ложью вызолотят трон.

И крест несёт последний Император.

1986

Никитский бульвар

Стонет весь умирающий состав мой,

чуя исполинские возрастанья и плоды,

которых семена мы сеяли в жизни, не

прозревая и не слыша, какие страши-

лища от них подымутся…

Над нами твердь звезда ми зажжена.

И ветр сквозной. И кривизна земная.

И в поднебесье скверная луна

плывёт из Гамбурга,

куда не зная.

Века разбоя. Клевета. Хула.

Но был наш замысел смирен и кроток,

покуда в ум заблудший не вошла

мысль чуждая, чужих умов забота.

Земля! Отечество! – не звук пустой.

Кто люб, тот бит, – поймёшь не по присловью.

Тобой живёшь – и говоришь с тобой

и с ненавистью, и с любовью.

Отечество! Земля! – худая мать,

степные сны, проклятые вопросы.

Извёл и жизнь, и век – тебя понять,

в чужих краях душой, —

о с т а л с я с н о с о м.

Полным-полна печаль твоих дорог!

И в оный день, в неясном вечном шуме,

себя сжигая, замолчит пророк, —

войдёт убогий в з н а н ь е —

и безумье…

1987

«…И сходили, как в пропасть, в могилы одни…»

…И сходили, как в пропасть, в могилы одни,

и чуть брезжили давние – прежние – дни,

и заря кровенела зловеще и трезво, —

век смердящий лютел,

по-звериному пел,

выжигал человечье калёным железом.

Но бессильные тянутся пальцы к перу,

и – как прежде – волнуются мысли в отваге,

и встают письмена – и сгорают к утру,

и – рассыпавшись пеплом – летят на ветру,

и немеют листы почерневшей бумаги.