Прощение

Участковый пригрозил ему тюрьмой, на некоторое время отец притих. Идти нам с мамой было некуда, приходилось стараться не попадаться на глаза, пока не уснет. Само собой, учиться приходилось урывками, я катилась на тройках, редко получала четвёрки, и единственная пятёрка была по пению. Петь я любила, но дома песни были запрещены, они вызывали у отца приступ мигрени. Поэтому с весны по осень я гуляла в любую погоду по лесу, мечтала, пела, в общем, старалась компенсировать бедность своей жизни. Я придумывала себе жизнь, где родители любят детей, отцы не пьют и не дерутся, но моей фантазии не хватало.

На самом деле, я не знала семей, где всё хорошо. В деревне все на виду, в каждом доме имелись какие-либо проблемы.  Но меня это не смущало, домой я возвращалась поздно, отец больше контролировал маму, чем меня, но всё равно попадало. Через некоторое время после возвращения из больницы мамы, отец снова взялся за старое, только старался бить так, чтобы не было следов: по голове и лицу не бил, в основном по рукам и ногам, спине. Причины находил самые простые: не так посмотрела, не то сказала, промолчала, подумала, да всё, что в больную голову придет. Мама теперь молчала, изредка стонала, но не сопротивлялась. Отцу быстро надоедало "бить  бревно", как он выражался, и он шёл спать, а мама шла управляться по хозяйству. Я знала, что мы живем неправильно, но изменить ничего не могла. Когда я просила маму уйти, она пугалась и шепотом журила меня, чтобы я не смела даже думать об этом, отец же пропадет без нас. Мне кажется, я была бы этому рада, так его ненавидела, а потом стала презирать свою мать за покорную трусость и непротивление. Моя красавица мама стала похожа на старуху, а ей было чуть за тридцать: седые волосы, морщины, шаркающая походка. И только глаза голубели как прежде на уставшем лице. Но в них читалась только покорность судьбе. Я же мечтала вырваться из ада. Жили мы, разумеется, очень бедно, ведь все деньги отдавались отцу и жёстко контролировались им. Одежду нам давали добрые люди, я стыдилась этого, особенно в старших классах, но покупки были строго лимитированы. Мне так хотелось вырваться из этого дома, всеми фибрами души я стремилась к счастью, думая, что найду его за пределами деревни. В последний год я не могла пить, есть, спать, лихорадочно изобретая способы побега. Всё упиралось в деньги, вернее, их отсутствие. Без них я не могла никуда уехать, ведь надо было где-то жить, что-то кушать.