Чаки малыш

За столиком вокзального буфета сделалось тихо. Иван Георгиевич поднес к уху свой брегет, словно проверял идёт ли, потом долго изучал Чаковцева докторским каким-то взглядом, наконец улыбнулся, и улыбка эта Чаковцеву не понравилась.

– Что же? – спросил он.

– Вам пора. Ваш поезд отправляют.

– И это всё?

Иван Георгиевич снова показал Чаковцеву прежнюю улыбку.

– Очень скоро вы узнаете.

Чаковцев встал, с шумом отодвинул стул. С него довольно. Не попрощавшись, он пошёл к выходу.

– То слово, Геннадий Сергеевич, давешнее вокзальное слово…

Чаковцев резко обернулся.

– Смещение.

“Не в племени,

В свободном квесте,

Смещен во времени

И даже в месте

Я словно мебель

в связи с переездом,

Диваны, стулья и кресла,

Нелепы

перед подъездом

Нагие фанерные чресла

Тремя этажами выше

Наполнена эхом квартира

Фортепиано там дышит

Последней нотой клавира

В открытую форточку мира

Будущее неизвестно,

Прошлое позабыто,

Лишь настоящее честно

Пока фортепьяно раскрыто”

Он наконец отогрелся в своём купе.

Пустой стакан позвякивал в подстаканнике, за окном мелькало что-то мимолетное… или просто устали за день глаза. Было время, у него неплохо получалось придумывать на ходу, под стук, под вечный русский ритм.

Чужие люди улыбались ему золотыми зубами или храпели, ворочались на полках.

И звякали стаканы. И еще эти шаркающие сдвижные двери… нет, тогда он ездил в плацкартных, двери начались потом.

Чаковцев прилег и закрыл глаза.

Иван Георгиевич немедленно наклонился над ним, шумно задышал, защекотал шарфом, зашептал на ухо.

Чаковцев вскинулся, сел. Рот сух, сердце топочет в груди быстро-быстро, еще немного, оттолкнется сердце и взлетит. Что же сказал ему Иван Георгиевич, что нашептал?

Но лишь дрянная улыбка осталась Чаковцеву от короткого вагонного сна. Он с тоской посмотрел на дребезжащий на столике стакан – остатки чая плескались на донышке.

“Боже, как же хочется выпить”, – признался себе Чаковцев.

Уже год прошел, целая вечность, он думал, всё позади. Поезд виноват, в этом всё дело. Другая жидкость цвета чая плескалась тогда в их стаканах; только память на запахи живучее старых рефлексов.

Он наскоро привел себя в порядок и вышел в коридор, постоял держась за поручень, упираясь лбом в холодное стекло, – огромная страна расстилалась там, похожая в темноте на море, не подсвеченная ничем, даже звездами.