Чаки малыш

Тут он посмотрел с сомнением на недочитанную книжку – чужая ведь – и быстро сунул в чемодан: “Эта смешная вещица напомнит ему в странствиях о доме”. Гы-гы.

Между тем поезд замедлил темп, плавно съезжая с вечного русского на какой-то безродный, просто вечный. Слегка покачиваясь в такт, Чаковцев вышел к окну в коридоре. “Раллентандо”, – не без гордости вспомнил он красивое чужое слово для такого случая.

Страна, казавшаяся ему ночью морем, смотрелась теперь морским дном:

бурые бревенчатые постройки с пустыми окнами разбитых галеонов,

мачты-столбы с провисшей оснасткой проводов, ржавые якоря, оборванные цепи.

Где-то на поверхности суета и бурление, но не здесь; здесь покой – под толстым слоем придонного снега…

ЧАКИ УБИЙЦА

“Что за…” Он свернул набок шею, догоняя глазами отъехавшую надпись.

Нет, не показалось. Ярко-красная краска на облезлой стене вдоль путей, неровные буквы, последняя А плохо прорисована – ЧАКИ УБИЙЦА.

“Ну что ж, добро пожаловать в Энск, Геннадий Сергеевич”, – сказал Чаковцев вслух, когда сердце притормозило, а поезд и вовсе остановился, громко всхлипнув напоследок.

“В миру меня вы не ищите,

Теперь я человек-граффити

Размазало меня по стенам,

Увы, я сделался рефреном

И как-нибудь проездом в Энске

С восторгом скажете вы: “Бэнски!”

Город встретил его морозцем, запахом шашлыка и голосом Боба; звук шел от дальних лотков, зависал то и дело, спотыкался, будто подмерз на станционном сквозняке.

Чаковцев замедлил шаг, оглядываясь.

– Бля, раззява, да не стой ж ты на дороге!

Чаковцев обернулся и встретился взглядом с давешним мужиком из ресторана. Злое лицо того в секунду переменилось; бормоча “извините”, мужик разом ссутулился и быстро зашагал прочь, волоча пару тяжелых сумок. Чаковцев открыл от изумления рот: очевидно же, что хриплый испугался. Он не успел обдумать эту странность.

– Гена, брат!

Большой, розовощекий, сияющий, в распахнутой шубе до пят, – ни дать ни взять кустодиевский Шаляпин, – раскинув руки для обьятий, Боб Сташенко собственной значительной персоной надвигался на него.

– Здорово, брат.

– Здорово.

Они обнялись. Чаковцев втянул ноздрями воздух – вокруг Боба, как обычно, вилось плотное облако парфюма.

– Дай погляжу на тебя, бродяга, – громко сказал Сташенко. Говорить тихо он и не умел никогда. – Это ж сколько лет мы не виделись, а?

– Со счета сбился…

– Ну да, ну да.