Путь одиночки

Тогда он отправился в ближайший лес. В двадцатилетнем возрасте ощутил таинство единства с природой. Гуляя по березняку и вдыхая свежий воздух, парень почувствовал: печали и горести отходят на второй план; истаивает злость на людей; постепенно приходит умиротворение, а следом – и вдохновение. Слова и мысли пошли сплошным потоком. Мирослав постарался их запомнить. Дома он записал их на бумаге, получился пронзительный рассказ – исповедь отслужившего в армии, что вместо благородного дела – защищать Родину – ему пришлось два года драить полы и чистить унитазы.

С того дня Мирослав потихоньку возвращался к искусству. Конечно, ему пришлось устроиться на работу – снова подсобную, то дворником, то грузчиком или косарем. В селе с каждым годом становилось всё меньше жителей, и далеко не все нуждались в подобных услугах.

Вымотался на работе или нет, в любом случае Мирослав отправлялся вечером на природу. Только там он радовался жизни, улыбался широко и открыто. Лишь в тайге пел песни собственного сочинения, писал рассказы, читал свои стихи, запоминал пейзажи для будущих картин – краски, холсты и мольберт купил через пару лет упорного труда.

Все произведения создавал пока для себя, для отдохновения души, чтобы отвлечься от мрачных мыслей. Показать другим боялся: помнил, как жестоки бывают люди, Мирослав не желал раскрывать талант. Не хотел насмешек и критики, опасался, вдруг кто-нибудь пьяный ворвётся в дом да уничтожит все рукописи и созданные картины. Подобное случилось однажды, не с ним, с мамой, умеющей хорошо рисовать.

Она рассказала сыну, как однажды пьяная компания загуляла рядом с домом. Подвыпившие застучали в дверь и громко потребовали денег. Жила она тогда в одиночестве, а потому боялась открывать незнакомым, агрессивно настроенным мужчинам. Тогда, не дождавшись желаемого, они стали крушить всё, что находилось на веранде, в том числе нарисованные картины.

Друзей и знакомых у Мирослава почти не водилось. Корнев привык к одиночеству, сжился с его крепким панцирем. Иногда метко сравнивал: словно разносил неудобное пальто.

Другие работники не общались с замкнутым в себе мужчиной, вдобавок непьющим.

Родственников, живущих в Лазо или окрестностях, не осталось. Мирослав знал, что у него есть два двоюродных брата, один в Москве, другой во Владивостоке. Но начинающий автор стеснялся вести с ними переписку, опасался, что разбогатевшие за счёт собственного бизнеса кузены просто-напросто его засмеют или не захотят общаться с бедно живущим чудаком.