Метроном

Как хорош он, Господи, твой народ,

озарённый огненной Шехиной,

под цветущим деревом Сефирот

то живой, то мёртвый он, то живой.

3

Где-то на Волыни петух закричит на идиш,

что пора вставать, и потянется в ешиву

длинный ряд теней, только ты ничего не видишь,

потому что время давно расползлось по шву.

И прорехи в нём залатать петушиным криком

невозможно, сказал бы рабби, не будь он мёртв.

И несёт в кувшине радужный призрак Ривки

молоко и мёд.

Жизнь ещё кипит в большом самоваре смерти.

И сквозь потолок уносится в небо «Шма».

И приходят люди, в которых страдает Вертер.

А дыра в затылке тем ведь и хороша,

что теряешь трупы близких своих из виду.

Ров завален с верхом, листья кружат над ним…

Но чем ближе к югу траурный клин хасидов,

тем неотвратимей синий Ерусалим.

«Иосиф и его братья…»

Иосиф и его братья,

сёстры его и жёны.

Дети его вне брака

в домах из жжёного

кирпича, ракушечника и дерева.

Иосиф и его демоны;

один – большой, зеленоватый, внутренний,

а второй поменьше, похож на нутрию,

заплывающую в сны Иосифа по весне.

Иосиф и его смех,

плач, шёпот его, палач невидимый.

Иосиф и его ланч с Овидием;

вечер у Клэр,

рандеву с Ягодой.

Иосиф в укусах своих химер

в Аиде врагов народа.

Внутренний демон когтями острыми

рвёт ему плечи, коленкою бьёт под дых.

Где вы, братья мои и сёстры?

– В газовых душевых.

Он проснётся с криком. И, рядом сидя,

фараон его спросит: «Сын

мой возлюбленный, что ты такое видел?»

И Иосиф ответит: «Сны».

«За стеклянной стеной лишь другие…»

За стеклянной стеной лишь другие стеклянные стены,

говорил мне Учитель, имея при этом в виду…

Ничего не имея; его узловатое тело

всё покрылось листвою в каком-то дремучем году.

Был ли старец даосом, халдеем, египетским магом,

я теперь и не вспомню, но кто же тогда говорит:

за стеклянной стеною – треножники вышек Гулага,

душевые Дахау, вошёл и навеки размыт.

Здесь бессильны слова, потому что они бесполезны.

Здесь и нимбы святых полыхают кровавым огнём.

Здесь я умер давно, заразился посмертной болезнью

и очнулся, проглочен большим деревянным конём.

Закричат петухи, неприятели в город ввезут нас,

и откроются двери в крутом деревянном боку…

За стеклянной стеной не осталось ни блика, ни звука,

только пиршество трав, но зелёный к лицу старику.