Метроном

Просил на вынос калорийной лжи

о чём-то большем, но не разрешили.

Да и зачем оно тебе, скажи.

«Вот я иду, а где-то ты идёшь…»

Вот я иду, а где-то ты идёшь,

как ранний Бродский или поздний дождь,

к облупленной скамейке, на которой

горазд старик, похожий на шута,

втолковывать, что всё есть суета.

А мы как будто слушаем и тонем

в сосудах сообщающихся ям,

воздушных, с воробьями по краям.

Я – духовидец, ты – канатоходец.

Там, наверху, живёт смешной народец,

переводящий с дактиля на ямб

любую (представляешь?) чепуху.

Никто не знает, что там наверху,

хотя путеводителей подробных

не счесть, что вообще-то не удобно;

точней, преумножает чепуху

(et cetera). Вложи сюда какой

захочешь смысл.

Начав за упокой,

смиряются, не просят хэппи-энда.

Я затаюсь, а ты дождись момента

подать мне знак бегущею строкой:

«Экклезиаст-соломинка-омерта».

Камень

Действительно, свечи каштанов

похожи на свечи, дружок.

И вечер, как очи шайтанов,

предательски ярок и жёлт.

А всё, что пыталось случиться,

вплывает в оконный проём.

И пеплом Клааса стучится

в двухкамерном сердце твоём.

И плачет оно, и трепещет,

и будто бы ходит внутри.

Сдавай на хранение вещи

и камеры плотно запри.

Запри, чтоб не вырвался вирус,

стремительный вирус стыда.

И ключик захватанный выбрось.

И не обольщайся, когда

придут бутафоры метафор

и вылепят ловкий пейзаж:

клубящийся облачный табор,

каштаны, сносящие баш…

На Осипа бледной эмали,

под музыку в Летнем саду,

поймают тебя, как поймали

философа Сковороду,

нащупав пульсацию камер,

чтоб хлынуть в ближайшую щель…

Так пой же не дерево – камень,

а лучше не пой вообще.

Лев

1

Когда падёт ерусалимский лев,

исполосован римскими орлами,

и ты получишь волчий свой билет

и станешь чем-то вроде быстрой лани,

бегущей в гетто; ни тебе клыков,

ни яда, ни изогнутых когтей, лишь

клубящаяся Тора облаков,

которую как мягко ни постелешь —

наутро просыпаться в синяках,

но сам же знаешь, и в такое утро

лев на востоке вспыхивает, будто

до времени витает в облаках.

2

Вот летит на цапле святой хасид.

А на нём горит золотой талит.

А сама та цапля как снег бела.

И бежит по улицам детвора.

Все кричат: смотрите, летит хасид!

Зажигают свечи, пришёл шаббат.

А в вечернем небе звонарь стоит

и со всею силою бьёт в набат.