Метроном

Старик

схоронил трёх жён теперь уже не ходок

делит квартиру с призраками и кошкой

и соседи слева зовут его «кабысдох»

а соседи справа «зомби» и «старикашкой»

призраки оживляются по ночам

щёлкают пальцами пахнут тоской и потом

а потом наступает утро и огненная печать

заверяет действительность или что там

он поднимает к небу слезящиеся глаза

и немедленно забывает зачем их поднял

у него на щеке зелёная стрекоза

а на подбородке вчерашний полдник

он вышел за хлебом упал на газон и спит

и снится ему как у окна в гостиной

пыльное кресло качается и скрипит

покрываясь сизою паутиной

Старик-2

После 60-ти стал замечать,

что смерть уже близко;

и пахнет она чем-то женским – левкоями ли, пачулями.

И на всём печать какая-то неразличимая.

И птицы летят низко.

Еле-еле звучат.

– Закрой окно, холодно, – жене говорит он.

Сам сидит на стуле, чем не конная статуя?

И лунный свет омывает профиль его небритый,

в шарики ртути скатываясь.

В 65 совершил экскурсию в Шибальбу.

Вышел из комы и затаил обиду.

Там, под землёю, нет вакантного гида —

слишком много туристов к разрушенным пирамидам,

а его… видали в гробу.

Впрочем, трудно сказать, так ли оно на деле,

если ты действительно кончился

и астральному телу некуда возвращаться.

Вот он смотрит в зеркало, а из зеркала смотрит демон —

весь в пигментных пятнах, перекошенный, всклоченный,

дышащий часто-часто.

И нет никого, кто бы его утешил:

жена ушла годом раньше,

сын живёт за границей…

А птицы кричат всё тише,

но вид у них шибко страшный.

И это уже не птицы.

Мойра

Мир был прозрачен, призрачен, непрочен.

А мы лежали рядышком, что прочерк,

два прочерка в постели и графе

«Любовь», поскольку дело не в любви, но

я просыпался лишь наполовину,

а ты сидела в маленьком кафе

в своём воображении, пила там

двойной эспрессо, плитку шоколада

вертела в длинных пальцах.

под душ – не знаю только, наяву ли —

стереть с лица улыбочку кривую,

использовав стиральный порошок

по назначенью, так сказать, прямому…

Мы жили в доме с видами на Мойру:

вот ножницы, а вот она сама,

склоняясь над трепещущею нитью,

бормочет по привычке «извините»,

«приятных снов» и прочие слова.

Мы смотрим на неё без интереса.